Мне жаль тебя, герцог!

Но не тут-то было! Ему снова отказали во всех его домогательствах.

– Значит, они теперь на ножах?

– Еще хуже: они как будто приятели!

– Почему же это хуже?

– Потому, что при таких отношениях, какие должны существовать между ними, явная неприязнь или даже вражда были бы вполне понятны и естественны и сводились бы к обыкновенным, повседневным, так сказать, чувствам. А теперь, когда они представляются друзьями или – вернее – когда Миних разыгрывает друга Бирона, затаив свою несомненную злобу, это для герцога очень плохо.

Затаенная злоба рано или поздно должна выйти наружу. Одно здесь неприятно! Миних, как немец, слишком осторожен и будет, вероятно, медлить.

Грунька внимательно слушала своего собеседника. Но вдруг ее словно осенила внезапная мысль, и она решилась прервать его рассуждения:

– Слышь, Митька, говорили мне, что Миних – большой любезник с женщинами. Правда это?

– И имеет на то право до сих пор, – ответил Митька. – Он до сих пор еще хоть куда: моложе своих лет, высок ростом, ловок, виден и красив, отплясывает на балах в лучшем виде, а когда говорит с барынями, то увлекается до того, что вдруг возьмет и кинется целовать ручки.

– Ну тогда можно и подвигнуть его на скорость, – протянула Грунька.

– Ты за это берешься?

– Попытать можно! Только ведь кругами я действовать не умею; я по-своему, по-женски.

– Ну увидим… хорошо! – одобрил Митька.

– А Остерман? – спросила Грунька.

– Остерман весь свой век был при дворе и прошел школу еще петровскую.

Ведь он был воспитателем императора Петра Второго, а достаточно сказать, что он сумел съесть Меншикова – этот временщик пал вследствие происков Остермана. Рассуди теперь, да мыслимо ли, чтобы человек, решившийся тягаться с самим Меншиковым и одолевший его, не смог бы справиться с Бироном?! Нет, этому я никогда не поверю!

– Хитер-то он, хитер, говорят! – сказала Грунька.

– Да уж так хитер, что сам Макиавелли перед ним, пожалуй, новичком покажется.

А прием, в сущности, у него довольно простой – болезнь. Он, видишь ли, вечно немощен; его в креслах и так таскают, а чуть что случится – сейчас он дома засядет и никуда; ляжет и, что называется, хвостиком накроется: «Я не я, и хата не моя, и знать ничего не знаю, ведать не ведаю».

– А он к женщинам как?

– Да ведь он старик совсем!

– А Миних молод, что ли? Однако вот ты про него какие штуки рассказываешь.