Рославлев, или Русские в 1812 году

– Ты опять пьян, бездельник!

– Никак нет, сударь! В Москве старик купец, которого вы довезли до дому, на радостях, что его жене стало лучше, хотел было поднести мне чарку водки, да вы так изволили спешить, что он вместо водки успел только сунуть мне полтинник в руку.

– А как ты смел взять? Ты знаешь, что я этого терпеть не могу.

– Воля ваша, сударь! некогда было спорить: вы так изволили торопиться.

– Эй, ямщик! да полно, знаешь ли ты дорогу в село Утешино?

– Как не знать, ваша милость. Я не раз важивал Прасковью Степановну Лидину в город.

Ну ты, одер! посматривай по сторонам-то.

– Мне помнится, что поворот с большой дороги был на восьмой версте от станции.

– Да, барин; да восьмая-то верста вон за этим лесом. Ей вы, милые!..

Рославлев замолчал. Минут через пять березовая роща осталась у них назади; коляска своротила с большой дороги на проселочную, которая шла посреди полей, засеянных хлебом; справа и слева мелькали небольшие лесочки и отдельные группы деревьев; вдали чернелась густая дубовая роща, из-за которой подымались высокие деревянные хоромы, построенные еще дедом Полины, храбрым секунд-майором Лидиным, убитым при штурме Измаила.

Подъехав к крутому спуску, извозчик остановил лошадей и слез с козел, чтоб подтормозить колеса.

– Посмотрите-ка, сударь! – сказал Егор, – никак, это идет по дороге дурочка Федора?.. Ну так и есть – она!

Крестьянская девка, лет двадцати пяти, в изорванном сарафане, с распущенными волосами и босиком, шла к ним навстречу.

Длинное, худощавое лицо ее до того загорело, что казалось почти черным; светло-серые глаза сверкали каким-то диким огнем; она озиралась и посматривала во все стороны с беспокойством; то шла скоро, то останавливалась, разговаривала потихоньку сама с собою и вдруг начала хохотать так громко и таким отвратительным образом, что Егор вздрогнул и сказал с приметным ужасом:

– Ну, встреча! черт бы ее побрал. Терпеть не могу этой дуры… Помните, сударь! у нас в селе жила полоумная Аксинья? Та вовсе была нестрашна: все, бывало, поет песни да пляшет; а эта безумная по ночам бродит по кладбищу, а днем только и речей, что о похоронах да о покойниках… Да и сама-та ни дать ни взять мертвец: только что не в саване.

Меж тем полоумная, поровнявшись с коляской, остановилась, захохотала во все горло и сказала охриплым голосом:

– Здравствуй, барин!

– Здравствуй, Федорушка! Куда идешь?

– Вестимо куда – на похороны. А ты куда едешь?

– В Утешино.