Жизнь и учение святителя Григория Богослова

Он намеревался покинуть город вместе со своим другом сразу же по окончании курса, однако обоим было предложено остаться в академии в качестве преподавателей риторики. Василий уговорил Григория согласиться на почетное предложение; сам же уехал, вероятно, втайне от Григория. Поступок Василия не вписывался в представление Григория о дружбе, а потому был воспринят им как предательство, о котором даже много лет спустя он вспоминал с горечью[57 - Сл. 43, 24, 20; SC 384, 178 = 1.619.]. Григорий тяжело переживал разлуку с другом: «Это было словно рассечение одного тела на две части и убийство нас обоих, или словно разлучение тельцов, вскормленных вместе и при ученных к одному ярму, которые жалобно мычат, будучи не в силах перенести разлуку друг с другом»[58 - Сл.

43, 24, 22–25; SC 384, 180 = 1.619.].

Григорию шел тридцатый год, когда он окончил академию[59 - PG 37, 1046 = 2.355.]. Его желанием было вернуться на родину и вести «философский» образ жизни, однако он уступил просьбам друзей и на некоторое время остался в Афинах в качестве ритора.

По возвращении на родину он также отдал дань риторике. Этот достаточно короткий период своей жизни он рассматривал лишь как вынужденную задержку, которая тем не менее стала для него подготовкой к будущей деятельности на церковной ниве:

…У меня и теперь еще текут слезы,

Когда вспоминаю о тогдашнем смущении.

Все окружили меня с великой поспешностью –

Иностранцы, друзья, сверстники, учителя;

К заклинаниям и слезам присоединилось даже и некое насилие –

Ибо дружба внушила им отважиться и на это.

Меня всячески удерживали, говоря: «Что бы ни случилось,

Не отпустим тебя отсюда! Не должны

Наши Афины лишиться чести,

Ибо они, по общему мнению, отдают тебе первенство в словесности».

Я уступил – ибо только дуб

Мог бы противостоять стольким слезам и уговорам –

Уступил, но не полностью…

Пробыв в Афинах недолгое время,

Я скрылся оттуда почти тайно и отправился в путь.

Прибыв, я продемонстрировал свое искусство словесности,

удовлетворив недугу тех,

Кто требовал от меня этого как долга.

Но не стремился я ни к рукоплесканиям,

ни к восхищенным отзывам,

Ни к упоению или поклонению,

Которым радуются софисты в толпе молодых людей.

Выше всего поставил я философию, которая заключается в том,

Чтобы повергнуть перед Богом и все прочее,

и ученые труды…

Однако же, как сказал я, покорился я воле друзей.