Жизнь и учение святителя Григория Богослова

]

Отвечая на недоумения по поводу того уважения, которое он оказывал Максиму вначале, Григорий признается в своей доверчивости и говорит о том, что он был жестоко обманут. Более того, он искренне сожалеет о тех похвальных словах, которые произносил в адрес Максима:

«Итак, что же? Не вчера ли был он в числе твоих друзей?

Не вчера ли удостаивал ты его самых великих похвал?»

Так, может быть, возразит мне кто-либо из знающих те события,

Поставив мне в вину тогдашнюю готовность,

С которой уважал я даже худших из собак.

Да, я находился в полном неведении, достойном порицания,

Обольщен я был подобно Адаму зловредным вкушением.

Прекрасным по виду было горькое дерево.

Обманула меня личина веры, которую видел я на его лице,

Обманули и льстивые слова…

Но что мне было делать? Ответьте, мудрецы!

Что иное, думаете вы, сделал бы кто-нибудь из вас самих,

Когда церковь находилась в таком стеснении,

Что немало для меня значило собирать и солому.

Стесненные обстоятельства не дают такой свободы,

Какую можно иметь во времена изобилия.

Для меня было важно, если и собака ходит на моем дворе

И чтит Христа, а не Геракла.

Но здесь было нечто и большее: о том изгнании,

какому подвергся он за постыдные дела,

Уверял он, что потерпел это ради Бога.

Он был бичуем, а для меня был победоносцем.

Если это тяжкий грех, то знаю, что много раз и во многом

Погрешал я подобным образом. Простите же меня, судьи,

За это доброе прегрешение.

Он был злейшим человеком, а я считал его добрым.

Или сказать нечто более смелое?

Вот, отдаю мой не умеющий соображаться со временем и говорливый язык.

Кто хочет, пусть немилосердно отсечет его[152 - PG 37, 1095–1097 = 2.370–371.].

Максиму пришлось с позором удалиться из Константинополя. Он, однако, не считал себя окончательно побежденным и отправился в Фессалоники, надеясь добиться утверждения своей хиротонии императором Феодосием. Государь встал на сторону Григория, и Максим уехал ни с чем.