Взывая из бездны. De profundis clamat

Одержимый дурным предчувствием отец Руди, видимо, не напрасно всплакнул, умоляя Пречистую о том, чтобы его отпрыск стал порядочным человеком.

Увы! Пречистая либо не вняла страстной молитве отца Руди, либо вынуждена была о ступить пред более грозной Силой, у которой на миссионерскую деятельность малыша были свои особые виды.

Не этой ли грозной Силе Тьмы адресует свои предсмертные откровения всадник апокалипсиса – палач Гесс?

«Я все хорошо видел, порой слишком хорошо, но я ничего не мог поделать.

Никакие катастрофы не могли остановить меня на этом пути. Все соображения теряли смысл ввиду конечной цели… Такой виделась мне тогда моя задача… Я должен был делать на родине самые страшные вещи… По воле РФСС (рейхсфюрера СС Гиммлера) Освенцим стал величайшей фабрикой смерти всех времен».

Плачущие дети, в ужасе прижимающиеся к своим матерям… Кажется, – вот-вот что-то должно вздрогнуть в груди палача. Но нет – присяга, чувство пресловутого долга удерживают храброго воина от проявления недостойного чувства сострадания.

Взгляд убийцы завораживают охваченные смертельным ужасом, пытающиеся спасти своих младенцев женщины.

«Как-то раз одна женщина приблизилась ко мне во время шествия в камеру и прошептала, показывая на четверых детей, которые послушно держались за руки, поддерживая самого маленького, чтобы он не споткнулся на неровной земле: "Как же вы сможете убить этих прекрасных, милых детей? Неужели у вас нет сердца?"».

Может ли он «убить этих прекрасных, милых детей» – пустая риторика. Разумеется, не просто может – долг повелевает ему это сделать.

«Однажды два маленьких ребенка так заигрались, что мать не могла оторвать их от игры. Взяться за этих детей не захотели даже евреи из зондеркоманды. Никогда не забуду умоляющий взгляд матери, которая знала о том, что произойдет дальше. Уже находившиеся в камере начали волноваться. Я должен был действовать.

Все смотрели на меня. Я сделал знак дежурному унтерфюреру, и он взял упиравшихся детей на руки, затолкал их в камеру вместе с душераздирающе рыдавшей матерью. Мне тогда хотелось от жалости провалиться сквозь землю, но я не смел проявлять свои чувства».

«Убивать или не убивать!» – дилемма для слезливого романтического персонажа. Для рыцаря смерти, одержимого высокими идеалами служения фюреру и отечеству – это звучит бессмысленной фразой.