Провокатор… Герой… Кто он?

Забьют до смерти! Топчут ногами! В вестибюль поволокли…

Из зала

* * *

выволокли молодого человека. Да это Аленский! Все! Генерал и подполковник охраны не вмешиваются: пусть добьют – это лучше! Хотя… К ним вернулась способность рассуждать. В голове вопросы: что будет и как самим спастись?! Такая сволочь! Пархатый жид!

Перед их глазами будущее мерещилось тусклым, печальным, трагичным. Они вышли из подъезда. На свежем воздухе начальник охранного отделения как бы очнулся, пришел в себя. Вместе приступили к отдаче распоряжений об освобождении прилегающей к театру площади от толпы.

Нужно разогнать любопытствующую публику на всем пути следования во дворец. У Алейского могут быть сообщники, замыслившие террористические акты серией.

На расспросы генерала, как Аленский попал в театр, Кулябко отвечает однозначно: «Виноват! Я один виноват!» Он находится в таком психическом состоянии: никакой помощи в деле не оказывает. Генерал освободил его на сегодняшний вечер: «Идите в гостиницу! Отдохните с часок, обо всем произошедшем составьте подробный рапорт.

И ждите…»

* * *

Богрова затащили в буфет: ему не позволили отдышаться и пары минут. Начали обыскивать. Отобрали пропуск в театр и визитные карточки. Прибыл прокурор судебной палаты Чаплинский: предложил подполковнику Иванову приступить к допросу. Присутствуют сам Чаплинский, прокурор окружного суда Брандорф и товарищ прокурора судебной палаты Царюк. Богров на все вопросы согласился дать письменные ответы.

* * *

Столыпин смертельно ранен в одиннадцать часов вечера.

Город уже окутала ночь. Включена иллюминация, светят электрические газовые фонари и создают праздничное настроение.

Долго суетились. Не знали, что делать с премьером. Искали приспособление, на котором его можно было бы вынести из театрального зала. Его перенесли в отдельный кабинет, где оказали первую помощь. В сопровождении жандармерии перевезли на извозчике в клинику Маковского, расположенную на Маловладимирской улице, в доме номер тридцать три.

* * *

После первых минут растерянности и неистовства оставшаяся в театре несколько отрезвленная публика неожиданно проявила удивительное самообладание.

Все быстро вернулись на свои места и потребовали исполнения гимна. На сцене собралась вся труппа. Артисты и хор опустились на колени, многие сложили руки как во время молитвы. Исполнили гимн. К небу вознеслась мольба: «Боже, Царя храни!» Гимн исполнили троекратно. «Славься, Господи, люди Твои…» – пропели молитву.