Всемирная история сексуальности

Даже в эпоху патриархов это не было ни национальной, ни, строго говоря, религиозной заповедью, а только социальной обязанностью, которой должны были подчиняться рабы других рас и даже друзья, пользующиеся гостеприимством Авраама. Это было требование чистоты и, следовательно, ритуала, ибо то, что было нечистым, было мерзостью для Господа.

Это всё ещё было точкой зрения во времена Иисуса Навина. Евреи теперь гордились тем, что их обрезали, и презирали филистимлян за то, что они были необрезаны, как они сами раньше презирались египтянами по той же причине.

Однако постепенно многие восточные народы, начиная, по-видимому, с финикийцев, отказались от этой практики. Евреи сохранили его даже в диаспоре, и таким образом мера, начавшаяся именно как признак ассимиляции и приспособления к более цивилизованным народам, стала расовой характеристикой, высмеиваемой необрезанными, как варварский атавизм. Но даже эта идея не длилась вечно. Как раз в тот момент, когда последователи Гитлера направляли свои насмешки против обрезанных, медицинские власти в других западных странах признали огромную гигиеническую ценность обрезания, и сегодня восемьдесят пять процентов всех детей мужского пола, рожденных в клиниках Соединенных Штатов, без различия религии или расы, обрезаются вскоре после рождения. [34 - Time (New York, 5 April 1954), p. 96.]

Сатти и искусство любви

Самая жестокая из всех сексуальных практик, известных в древности, происходит из Индии, страны долготерпения и непротивления.

Сатти, индийская практика самосожжения вдовами (это слово буквально означает «добродетельная женщина") представляет собой привязанность женщины к мужчине, доведенную до последней логической крайности. Женщина, которая была обещана мужчине, должна оставаться с ним навсегда, в том мире, как и в этом, непрерывно. Траур, поклонение умершим, даже безбрачие – этого недостаточно. Женщина, которая была по-настоящему предана своему мужу, не может расстаться с ним, даже физически. Если смерть призовет его в другой мир, она должна пойти с ним и смешать свой прах с его в день кремации его тела. Это звучит одновременно поэтично и героически – своего рода утверждение тайны брака и супружеской верности, более сильное, чем страх смерти. Однако этот жест теряет часть своего величия, когда мы размышляем о том, что он является следствием беспрецедентного сексуального рабства, навязанного женщинам мужчинами и обществом.