Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023)

Николай Смирный в биографии Платова добавляет, что была и еще одна причина императорского гнева, ибо завистники Матвея Ивановича «представили его… готовым вероломно отпасть от законного властительства России и сделаться опасным изменником»[192 - Смирный Н. Указ. соч. Ч. 1. С. 47.]. А это уже было политическое преступление…

Как бы то ни было, но доносу атамана Орлова и обвинению в намерении Платова отделить Дон от Российской империи был дан ход, и для недавнего героя Измаила и Персидского похода наступили черные дни:

Во сырой тюрьме Петропавловской,

На реке Неве, граде Питере,

Страдал-мучился млад донской казак,

Атаман Матвей сын Иванович;

Так томился он в безызвестности

Ровно три года и три месяца.

Побелела его там головушка,

Очи ясные помутилися,

Богатырский стан, поступь гордая

В злой кручинушке надломилися.

Сердце пылкое, кровь казацкая

Тоскою лютой иссушилися.

Сыны храбрые Дона Тихого

Приуныли все, призадумались

Куда делся наш атаман лихой,

Где томился он в злой неволюшке?

И за что, скажи, страждет-мучится

Витязь доблестный Платов-батюшка?

Не угоден ли царедворцам был

Супротивное-ль слово вымолвил?

Или кивера атаманского

Перед кем не снял, не склонил головы?

Соберемся мы тучей грозною,

Понесемся мы грозой-вихорем,

Разобьем, возьмем крепость приступом,

Привезем вождя вновь на тихий Дон[193 - Савельев Е.

 П. Атаман М. И. Платов и основание Новочеркасска. Новочеркасск, 1906. С. 88–89.].

Камера, в которой «секретным политическим номером» сидел Платов, имела шесть шагов в поперечнике.

Освещалась она одним только сальным огарком, треск которого из-за большой сырости в камере был неприятно громким. Матвей Иванович первое время дни и ночи напролет ходил по камере, вспоминая прошлые дни походов и сражений, дни славы и доблести. И воспоминания эти лютым огнем жгли несчастную душу опального генерала. Днем Платов подходил к двери и пытался заговорить с солдатами караула:

– Что, служивые, небось не впервой генерала стеречь?

Солдаты испуганно оглядывались по сторонам и полушепотом отвечали:

– Не извольте разговаривать, ваше превосходительство, неровен час услышат господин капитан и тотчас доложат начальству!

Платов замолкал, отходил от двери и горько думал, что какой-то капитан не разрешает ему, боевому генералу, поговорить по душам с солдатами!

Наступила слякотная петербургская зима.

В камере Платова стояла холодная, пронизывающая до костей, сырость.