Москва моего детства

(Выбирая место для своего магазина, Елисеев рассматривал также варианты на Петровке и Большой Дмитровке, но остановил свой выбор на Тверской.) На полочке над диваном – череда фарфоровых слоников (заклеймённых советской пропагандой как символ мещанства), фаянсовые фигурки, среди которых мне особенно нравится лежащая в вальяжной позе дымчатая собака.

Тётя Лиза – старая (ей уже за восемьдесят), полная, с белым мучнистым лицом, в светлых кудряшках на голове. Ходит, согнувшись, одной рукой опираясь на палку, другую заложив за спину, при этом передвигается весьма проворно.

Она добра и ласкова со мной. С ней тут живёт ещё одна старушка помоложе – тётя Таня. Кем они приходятся друг другу, я не знаю. Тётя Таня редко выходит из своей комнаты, а когда выходит, то ничего не говорит, только сверкнёт взглядом и пройдёт мимо. Голова у неё гордо приподнята, лицо узкое, волосы тёмные, волнистые – видимо, в молодости она была очень красива. Позже я узнала по секрету от мамы, что рядом есть ещё чулан, в котором живёт какой-то дядя. Он там раньше прятался от кого-то много лет, вернее, это тётя Лиза и тётя Таня его прятали. В чулане ему провели свет и сделали фальшивое окно с занавеской, которая, понятно дело, была всегда задёрнута. Но казалось: только протяни руку – и взгляду откроется зелёный двор, деревья… Этот человек никогда не покидал своего укрытия, видимо, продолжая опасаться посторонних… А ещё существовала какая-то легенда про отношения этой семьи с Николаем Чеховым, художником, братом Антона Павловича. Каким-то образом это было связано с картиной Левитана «Осенний день в Сокольниках», где Николай, как известно, вписал с согласия своего друга фигурку молодой женщины. Но кто она была – теперь уже не узнать.

Дмитровские дворы

Много тайн хранил в себе дом тёти Лизы. Спустя много лет узнала я и про несчастного Евстафия, которого никто из нашей семьи в живых не застал. Он был мужем Татьяны, и они жили вместе с тётей Лизой – до того дня, когда его арестовали в 1933 году (в возрасте тридцати трёх лет) и отправили на Соловки.

На этот адрес приходили его письма из лагеря. В одном из них он писал своему брату Михаилу: «У меня к тебе будет просьба, т. к. ты имеешь фотоаппарат, то сними, пожалуйста, Татьяну в её комнате. Я тебя прошу сделать это. Заранее приношу благодарность». В другом письме он пишет: «А главное, что меня пугает, – это сам факт моего существования…» Евстафий был расстрелян в 1937 году на Соловках, в 1958-м – реабилитирован.