Потусторонний друг. История любви Льва Шестова и Варвары Малахиевой-Мирович в письмах и документах

И слушает ее, остановившись с чайником кипятку, с апельсиновыми корками в руках не в клетчатом лапсердаке пего-седая, полуглухая старуха Мирович, а 26-летняя кудрявоволосая, цветущая женщина под ласкающе-влюбленным взглядом певца:

Отчего побледнела весной

Пышноцветная роза сама?

Отчего под росистой травой

Голубая фиалка нема…[19 - Романс П.И. Чайковского на слова Л.А. Мея “Отчего?”.]

И чувствует себя эта в киевской сводчатой Тарасовской гостиной стоящая у рояля молодая женщина, пышно цветущей розой, о которой поется в романсе, а не беззубой старухой в клетчатой кофте, прислонившейся к косяку дверей так, чтобы Алла и генерал ее не увидели, и прозаически плачевным memento mori в ее образе не испортили себе настроения, порожденного романсом.

И вот уже выпит чай с сахаром. Алла, пока я была в кухне, положила на мой стол 4 куска сахару. Должно быть, от кого-нибудь из домашних услыхав, что я три дня не могу пробиться в коммерческом магазине к кондитерскому прилавку и три дня уже пью апельсиновые корки и толокно без сахара.

И вот уже нет во мне обеих слушательниц Чайковской любовной жалобы. Вместо них водит моим пером некто, через кого они скользят, как преходящие тени, в то время как он остается вне молодости и вне старости, свидетель пережитого ими, несущий их опыт в дальнейшие свои воплощения.

И пробудилось в памяти пятьдесят лет тому назад в киевские дни родившееся стихотворение.

И звучит как романс (голосом Л.

О, тишина воспоминаний дальних,

Могил затерянных высокая трава,

Вечерний перезвон колоколов печальных

Надгробных камней стертые слова.

О сны минувшие! Порой милее счастья,

Чуть уловимый тихий ваш привет,

Где бурные огни любви, страданий страсти

Слились в туманно-звездный полусвет.

Душа, задумавшись, свой жребий постигает,

И в звездных письменах, неведомой рукой

Над нею в вышине начертанных, читает:

“Прощенье и покой”[20 - М.

Лев Исаакович Шварцман прекрасно пел и даже думал об оперной карьере. Возможно, музыка и пение помогали ему выразить то, что часто лежало под спудом и чего он не мог высказать открыто.

У Льва Шестова был обаятельного тембра голос и высоко артистическая манера пения.