Русь на Мурмане

А за Кемью по другим рекам да по озерам, а где и волоком. Еще, должно, и не дошли до той Каяни.

Поп принес в избяную клеть большую кружку с варевом, от которой исходил густой рыбный дух. Взбил на постели подголовье, подтянул повыше совсем слабого Митроху и стал кормить с ложки.

– Разевай-ко рот пошире, раб Божий. Попадья-то моя нонеча роды принимает, так ужо я тебе заместо нее кормилкой побуду. А ты мне поведай-от, что за почесуха тебя к лопи понесла аж за полморя?

Митроха послушно глотал горячую уху и молчал.

Поп настырно глядел.

– Ну не хошь, не говори, раб Божий. Да мнится мне, ты не своим товаром торговать принялся.

– Я государев служилый человек, а не купчина, – охмурел Митроха.

– Ну, а я чего баю-то? То присловье такое, смекай. Не к своему делу ты пристал, государев человек, к лопянам-то ездючи. Оберег вон идольский на себя повесил. Ну да твои грехи, твое покаянье.

Митроха схватился за белую сорочицу на груди.

– Да не зри волком-то, раб Божий. В ларь сложил твое золотишко, чтоб не давило тебе на душу… Молебны в храме по тебе служил.

Господь-то милостив.

Вместо гривны отрок нащупал деревянный тельник на нитке. Покончив с ухой, он расслабленно оплыл на перине.

– А что ж дядька Иван Никитич? Так и ушел, обо мне позабыв?

– Чего ж забыв? Ты на дядьку свово не греши, раб Божий. Обиду-ту не надувай, как лягуху на соломине. Искали тебя, берега обшерстили все. Мерекали, будто утоп ты. Палицын твой наказал старосте искать бессрочно, тело аль живого. А ждать-то ему недосужно было.

Теперь тебе его ждать… На-ко, а ты и спишь уже. Ну, дородно, спи.

Впервые за долгое время в Митрохин сон не вторгались видения.

…Через несколько дней он начал выходить из дому. Спускался с высокого крыльца, садился на лавку под окном и смотрел на узкий рукав Кемь-реки, буйно скачущий по порогу, омывающий с краю каменные кости Лепострова. Дом священника стоял на юру. С такого гляденя хорошо видны были расставленные вдоль дальнего берега вешала с сетями на просушке, амбары для вытопки сала морского зверя, становые избы, скалы.

А за всем этим еще одно поморское море – зеленое чащобное. Тайбола уходила за окоем, как за край земли…

Язвы на тулове заживали, отпадали сухие корочки. Ушла чернота с глазниц. Тело наполнялось свежей силой. Митроха принуждал себя накрепко забыть все, что было в веже лопского нойда и в черной стране мертвых. Но однажды понял, что бесследно эта бывальщина, приключившаяся с ним, не исчезнет.