Злая Москва. От Юрия Долгорукого до Батыева нашествия (сборник)

У Владимира Мономаха был уже список этой книги, и хотя читать ее волнительно, слушать самого игумена – еще волнительней. Все знал уже до точки, каждое слово, но раз за разом переживал этот страх, словно сам стоял там у Гроба, и ужасался: «Неужто из-за моих грехов может не сойти Благодатный Огонь людям?!»

Нашлись глупцы, что сказали, мол, игумен Даниил для того ходил, чтобы самому прославиться или просто из любопытства. Даниил только сокрушенно качал головой на такие слова:

– Я ходил, чтобы помолиться пред Господом за землю Русскую, чтобы надоумил князей наших миром да единством жить.

Всех поминал у Гроба, обо всех молился.

С игуменом в Иерусалиме побывал и княжич Изяслав Мстиславович, старший внук Мономаха. Это вызвало обиду у сына Гюрги, мол, и он бы мог, но отец решил, что Изяславу нужнее, просто потому, что его бабка, княгиня Гита, не вернулась из такого же паломничества. Внуку предстояло завершить ее дело.

В очередной раз у князя в горнице сидел игумен, снова размышлял об освобождении Иерусалима и Гроба Господня, о том, что дали и чего не смогли дать Крестовые походы.

И вдруг глаза князя загорелись от неожиданной мысли:

– Не хотят князья супротив половцев моим чаяньем подниматься, подниму в Крестовый поход! Поможешь ли, святой отец?

Даниил внимательно всмотрелся в лицо Мономаха. Прекрасно знал князя, знал, чем тот живет, о чем думает, но все же спросил:

– Что тобой движет, князь? Почему с упорством на половцев зовешь, хотя сам с Аепой породнился?

– Породнился, потому что мира хочу.

А князей на половцев зову, потому что поодиночке погибнем, не выживет Русь, если каждый сам за себя, растащат ее поганые, изведут. Отпор только всем вместе давать надо. Не о себе думаю, о Руси, о том, что детям и внукам оставим.

– Вижу, – кивнул игумен. – Помогу. Мыслю, и остальные поддержат, пройду по монастырям, поговорю.

11 февраля 1011 года сначала монахи Печерского монастыря, а потом и все киевляне проснулись, разбуженные… грозой.

Гром и молнии в то время, когда надо бы быть метелям и морозам, поразили всех, но еще больше вставший над обителью огненный столб.

Первым заметил невиданное стражник у ворот, окликнув своего товарища, он истово закрестился:

– Глянь, Никола, чего это?

Над каменной монастырской трапезной появился светлый столб.

Видно, свет заметили и в других местах Киева, загудел колокол, призывая горожан на улицы.