Босфорские берега. Книга для всех, кто влюблен в Стамбул

Вот ведь как бывает – сестра в детстве грезила о троне, а вышла замуж за сына портного, а она, тихая и неприметная, приглянулась повелителю.

Впрочем, для нее он не был султаном, был просто человек, со своими достоинствами и недостатками, но она любила его. Тот покой, который она обретала рядом с ним, та радость от того, что она, Мушфике, нужна и важна такому умному и важному человеку, согревала ее душу, наполняла теплом все ее существование. Она была женой, потом стала матерью. Была собеседником, другом, утешителем, поверенным обычных, человеческих, не государственных мыслей.

Она, единственная, каждый день обедала с ним, часами сидела в его покоях, слушала – и отвечала.

Там, в глубине души, Мушфике не понимала за что ей такая честь и такое счастье, но радовалась ему и благодарила Всевышнего.

Она еще раз перечитала написанные строки, и уверенно вывела дальше:

«Но у меня нет дохода, кроме 200 лир, которые выдаются по вашему указанию. В течение многих лет я жила в полном одиночестве, молясь за государство и мой народ, отказавшись от всех потребностей человека, живущего в обществе, чтобы жить, сохраняя историческую честь…»

Сохраняя историческую честь.

Именно так, подумалось ей, это и должно звучать. Она умела и умеет только это – жить, сохраняя свою честь и честь мужа, и не важно, живой муж или покойный.

Большему, ее, к сожалению, или к счастью, никто не научил.

Она была с мужем до конца -сначала во дворце, затем в ссылке в Салониках, и в последний час 10 февраля 1918 года, когда Азраил вошел в ворота Бейлербеи за душой Абдул-Хамида II, она держала его на руках, пытаясь согреть своим теплом умирающее тело.

Самую свою большую драгоценность – подаренный редкий Коран – она пожертвовала благотворительному фонду для поддержания мавзолея мужа.

Мушфика не скучала по жизни во дворце. Не тосковала по нарядам, прислуге или своей малой канцелярии, где она читала и писала, бывало, гораздо более веселые письма, чем это, нет. Ей не хватало только одного – ощущения тихого счастья, заключающегося в простой нужности мужчине и близости к ребенку.

В новом мире она не очень-то понимала, и жила как умела – тихо, скромно, ожидая смерти и встречи со своим господином по ту сторону жизни. Лишь крайняя нужда заставила ее сегодня взять в руки бумагу и написать это письмо, просящее, жалкое, трогательное. Письмо неизвестному ей человеку, безразличному к ней человеку, от милости которого она теперь зависела.

Ей было стыдно его писать.