Стамбульская мозаика

– Слышишь? – спросил Синан, глядя прямо в глаза султану, – слышишь, какой звук? Как бьется эхо? Мне нужно было понять, как звук будет распространяться внутри мечети, повелитель. За этим я и принес кальян – если тихий звук булькающего кальяна так играет, то как прекрасно будут слышны всем вокруг слова молитвы! Для того, чтобы звук был чистым и сильным, я заложил 256 полых кирпичей, они как бы усиливают звук. И пока их клали, я каждый вечер приходил к михрабу и проверял таким нехитрым образом, не нарушили ли что строители за время дневной работы, не упустил ли при проектировании что-то я сам.

Но нет, звук чист, а значит, и мои расчёты, и действия рабочих верны.

Во все глаза смотрел Сулейман на этого худенького белобородого старика. Крепкие руки, аккуратная расчесанная борода, круглая высокая, белая, как снег, чалма, густые, абсолютно черные, несмотря на возраст, брови. Он же старше его, кажется, на шесть лет. Конечно, в их возрасте шесть лет – это не та разница, которая заметна, но вот ведь штука – ему, повелителю, тревожно, страшно, а Синан спокоен, делает свое дело, вот принес кальян, сидит, булькает ночами.

А не вертится без сна, глядя воспаленными глазами во все ближе и ближе подбирающуюся Вечность, страшась ее и желая лишь одного – никогда не стать ее частью и понимая всю невозможность своего желания.

– Ты боишься смерти, Синан? – султан сам не понял, как у него с губ сорвался этот вопрос.

Старый архитектор внимательно посмотрел на своего повелителя.

– Нет, повелитель. К чему бояться неизбежного, изначально предопределенного? Ведь вы же не боитесь засыпать каждый вечер, так ведь?

«Я боюсь, я очень боюсь засыпать, я готов делать все, что угодно, лишь бы не спать, потому что я боюсь не проснуться!» – Сулейману хотелось закричать эти слова, громко, чтобы его голос подхватило эхо мечети, унесло наверх, туда, к Аллаху, чтобы он услышал, и внял, и приказал Вечности отодвинуться, дать ему еще немного времени.

Но султан молчал.

– Вы знаете, что придет утро, настанет новый день – а с ним и новая жизнь.

Также и смерть – она придет в свой час, и когда он настанет и Азраил придет за моей душой, чтобы отвести ее к Всевышнему, я буду рад приветствовать его, – продолжал Синан, – я, повелитель, боюсь другого.

– Чего же?

– Я боюсь за нее, – он обвел рукой притихшее пространство мечети, – она слишком большая и в то же время такая хрупкая. Мой самый большой и самый ранимый ребенок.

Сулейман непонимающе посмотрел на архитектора.