Дочь комиссара. Когда любовь прочней колючей проволоки

И теперь Валя держится за чью-то штанину, за полу пиджака, стараясь не выпасть из машины-полуторки с низкими бортами, в которой семнадцать семей коммунистов-колхозников пытаются выбраться с территории Польши, передвигаясь вместе с кавалерийским полком и танковой дивизией…

Все спешат, колонны идут в Гродно. Солдаты вручную тянут гаубицы по болотистой местности Полесья, и вдруг – налёт! Душераздирающий свист бомб и взрывы, взрывы, взрывы… Свернулась клубочком – ей грезилось, что удалось укрыться в сарае; но вскоре пришёл немец с погонами на серой форме, приказал выйти на берег и позировать перед фотографом, подняв белые тряпки…

Девочка заёрзала, расчесала до крови тельце, покусанное вшами, – и вот она в кочегарке, а в дверь прикладами стучат полицаи и орут: «Матка, шнель!»

И от этого обрывка воспоминаний хотелось избавиться, чтобы не переживать снова ужасы жандармерии и не слышать крики нацистов и жуткие вопли пытаемых.

В перерывах между стонами заключённых она слышала громогласные возгласы палачей: «Где землянки? Кто командир?»

После первых пыток в дверь закинули отца без сознания, вылили на него сверху ведро воды.

Во время допроса его били шомполами, разрушили сосудистую систему ног, которые вспухли на всю жизнь…

И снова миражи: девочка цепенеет при мысли, что замучат, забьют мамочку и папу, и видит она своих родителей в последний раз. Валя всматривается в сплошные чёрные синяки на в кровь разбитых лицах и в обездвиженных телах угадывает своих родных.

Ужаснее всего то, что приходится успокаивать братишек, кричащих: «Кто эти люди? Пусть их уберут! Они все в крови!»

Валя понимала, что папа отказался работать бухгалтером у гитлеровцев, чтобы пасти стадо, чтобы доились и терялись буренки, как только приходили люди из Беловежской пущи…

Отец ничего не сказал, молчала и мама: она не пасла коров. Их привезли в Белосток в сорок третьем году, заскрипели ворота, лязгнула щеколда камерной двери.

Валя проснулась. В камеру принесли еду. Рядом сидела мама с малюткой Зиночкой. Привычно днём ожидали ночи, чтобы уснуть и притупить чувство голода. А утром, прижавшись друг к другу, старались не шевелиться, чтобы не тратить лишнюю энергию, и ждали хоть какой-то пищи, замирая при звуке щеколд.

Женщины из соседних камер уже получили завтрак, скоро – еда! Чтобы сэкономить хлебушек, мать научила ломать его и рассасывать как можно дольше.