Крыжовенное варенье

Прошу прощения, молодой человек, я спешу, – Кюхельбекер рассовал по карманам какие-то вещи с трюмо, обнял слугу и, кивнув Дмитрию, исчез за дверью.

Оставшись наедине с чужим человеком, Митя совсем растерялся. Но Семён показал ему на диван и, как Мите почудилось, всхлипнув, выскочил куда-то в коридор. Дмитрий сперва сел, но через четверть часа, уже изнемогая от безделья, встал и прошёлся по прихожей. Зеркало отразило измученного дорогой молодого человека с круглым лицом и тёмными глазами, волнистые волосы слиплись и не поддавались попыткам привести их в порядок.

Как и мысли. Что за бесовщина здесь творится? Управление страной, династические вопросы подчинены строгим правилам – это Дмитрий знал из уроков российского законоведения и политической экономии. Как можно вот так сбивать с толку свой народ? Добром это не кончится. Митя ещё раз прошёл вглубь квартиры и от нечего делать заглянул в комнаты. Их было три. Одна – явно Семёна, маленькая каморка с топчаном. Вторая – из которой вышел Кюхельбекер, больше и уютнее, но он не стал заходить, неудобно было. Третья – видимо, Владимирова брата – по-армейскому прибрана. Постель застелена ровно, письменный стол в порядке – лишь стопка книг да подсвечник с почти новой свечой. На окне не было занавесей, подоконник пуст и чист, с улицы лился приглушённый розовый свет, отражённый от снега. Ещё только начало светать, было тихо и сумрачно. Митя осторожно вошёл в комнату и прильнул к окну. Оказалось, что тишина иллюзорна – на улицах уже появлялись люди. Может быть, действительно, сходить на площадь? До десяти часов ещё уйма времени. Дмитрий вынул письмо от Владимира из дорожной сумки, расправил его и положил в центр стола печатью наверх. «Тут Александр Иванович точно заметит конверт», – решил он. Затем Митя вышел из комнаты и из квартиры, аккуратно прикрыв за собой двери.

Рассвет был мглистым, небо затянуто, под ногами вилась позёмка. Дмитрий поёжился от утреннего морозца – он успел пригреться в доме, и теперь ему было холоднее, чем ночью, когда он добирался сюда.

Он поднял голову, щурясь от снега. На лесах Исаакиевского собора уже стучали молотками рабочие, то ли разбирая старые, то ли укладывая новые стены. Где-то прозвенели бубенцами сани, слева, от реки, донёсся перестук копыт нескольких лошадей, затем ещё и ещё. Митя потоптался немного и пошёл на шум. Не успел он пройти и сотни шагов, как громче молотков раздалась барабанная дробь.