Новая эра. Часть вторая

А ты хочешь?

– Хочу. Но, раз решили…

– И потом мне сегодня надо к пяти вернуться.

– Ну, до пяти можно кое-что успеть… Ладно. Тогда поедем в парк, в Рамат Гане? Можно даже в русский музей сходить, там рядом.

– Нет, в музей не хочется.

– Несовпадения по фазе по всему фронту.

– Знаешь, я уже хочу. А ты правда хочешь?

– Правда.

– Тогда поехали. А то какие-то несовпадения по фазе…

Удовлетворилась – раздухарилась.

– Девки-бляди, девки-бляди оторвали хуй у дяди. А дальше как, знаешь? Дядя плачет и кричит, хуй по воздуху летит, ха-ха-ха!

Положила голову мне на грудь.

– Сколько здесь теток валялось…

– Да, народ любит это место.

От Мерлина:

Когда-то читал Деррида, теперь ничего не читаю. Пишу о Совке и сочиняю философию. Можно сказать так: моя область – философия Совка.

Успехов

Валерий

13.2. От Зуса:

Я так и не переночевал в Гефсиманском саду – так страшно кричат муэдзины.

Я пытаюсь понять этих охламонов в Израиле: как это можно – никакой информации на сайтах, какие-то не те номера, консулат гонит фуфло.

Но, видимо, ты прав, эти массовики-затейники перенесли поэтический фестиваль на 2002 год, очевидно в связи с интифадой.

Вот это позор, ужас.

Но книжная ярмарка в Здании Национального Конгресса состоится вроде бы (?) и мы приезжаем!

Книжную ярмарку тоже перенесли

Наум

Утром поработал на славу. Жена смеется колокольчиком

– Ой, чой то я, как дура, смеюсь. Все эндорфины выскочили.

Пишу «письма о героизме» и в перерывах заглядываю в телевизор: страшный теракт рядом с нами, напротив Азура, автобус врезался в толпу ожидающих, девять убитых, десятки раненых… И никакой реакции.

Тотальная импотенция.

От Л:

А чем ты занимаешься в каникулы, кроме ебаных рекордов?

Пишу о героизме…

15.2. Дождь. Читаю Плотина. За окном дрожат под дождем «анютины глазки», посаженные моей веселой женой, несколько желтых и один бархатно-синий с белыми разводами, как драгоценная бабочка. Дождь усилился, потемнело.

Вчера навещали сына в тюрьме. У ворот суета издерганных и жалких посетителей, неорганизованность, израильский «балаган». И как-то очень неуютно и унизительно чувствовать себя внутри всего этого. И ни одного «светлого» лица, какие-то упыри, уродцы, межеумки. Ночью позвонил Альперович: они за нас беспокоятся. Он де чувствует безысходность ситуации и понимает, каково нам. Жена разговаривала с ним. Я вроде как спал.

Утром Р позвонила. У нее опять голос пропал.