Целую ваши ручки, Жанна…Т!

Когда первая атака штурмовиков малочисленного спецподразделения внутренних войск МВД захлебнулась, и они пристыжено разбежались от погони с тумаками и пинками кто куда под улюлюканье изрядно помятой ими молодежи, тогда я легкомысленно позволил себе брать у многих истекающих кровью студентов своего рода блиц-интервью. Просил ответить на один вопрос – что происходит? При этом, правда, записывал только имена бастующих студентов и затерявшихся среди них немногочисленных граждан в возрасте, отказывавшихся даже назваться псевдонимом.

Потом эти записи явились причиной давления ретивых и упертых следователей. Они подозревали меня во всяких умыслах и почему-то были уверены в том, что я непременно должен был что-то знать о предмете акции, в том числе обязательно предварительно осведомлен о многом в заговоре и лично знаком с главными зачинщиками и организаторами бунта националистов.

* * *

В прокуратуре Фрунзенского района, куда я был доставлен с множеством незнакомых мне людей, после трехдневного пребывания в КПЗ следователи при обсуждении моего вопроса в кабинете у прокурора оказались несказанно расстроены.

На все вопросы и обвинения отвечал с гордостью, как подобает настоящим комсомольцам, то есть стойко и непоколебимо. Одной фразой. При этом опираясь на целый ряд статей Конституции, закрепленных и гарантированных сводами в правах, – «… каждый гражданин СССР имеет право участвовать в парадах, митингах, уличных шествиях и демонстрациях». Мне повезло в том, что мое дело рассматривал человек не титульной нации, ну и, конечно, не могло не повлиять на это мое плачевное физическое состояние. Я даже сам на себя смотрел в зеркало с состраданием, мученик, да и только. Один прокурорский бастык, кстати, на внешний вид русский, не дал после долгих раздумий санкции на мой арест и последующее привлечение к уголовной ответственности. Административный штраф за активное участие в массовых беспорядках и сопротивление представителям властей, да, еще за нанесение ущерба госимуществу из хулиганских побуждений, оцененный в сумме несколько десятков советских рублей, врученный мне нарочным, был вынесен заочно неизвестно где внутри бюрократической машины. Кстати, я его так и не оплатил, и это свидетельствует теперь о наличии многих предпосылок в недалеком разрушении механизма этого государства-монстра. Вообще-то на самом деле тогда формулировка звучала куда более устрашающе и многословнее в обвинении и значила то, что у меня под вопросом личное будущее с таким волчьим билетом.