Декабристы

Русалки:

Неслышной стопою

Касаясь земли,

Мы руку с рукою,

Как ветви, сплели.

Мы песнь напевали

И в лунных лучах,

Как тени, мелькали

На Лысых горах.

Мы дев заманили

На песенный глас,

Вкруг липы водили,

И с каждой из нас,

Смеясь, целовались

Они сквозь венок

И с нами сплетались

В русальный кружок.

Вот сходим. Как птицы,

Поем и летим,

Со смехом в светлицы

Порхнем к молодым;

То шепотом сладко

Над люлькой поем,

Поем и украдкой

Дитя унесем…

Всем этим бесовским призракам Одоевский готовил в конце своей поэмы полное посрамление.

Свершить злое дело им удалось, но все их чары были бессильны пред духом праведника. Ослепленный Василько утратил способность зреть внешний свет; но тем ярче продолжал ему светить свет внутренний.

И нигде религиозная идея всей поэмы не выражена так ясно, как в заключительных словах, которыми священник поясняет всем присутствующим значение совершившегося пред их лицом преступления:

Пред Спасом не виновен Василько,

И пред людьми страдалец не виновен:

Пройдут князья, пройдет и суд князей;

Но истина на небе и в потомстве,

Как солнце просияет!

С известным правом эти слова можно отнести и к самому автору.

И для него, которому перестала светить «денница жизни», которому «целый мир стал темницей», – и ему продолжал светить тот внутренний свет, в котором и заключался весь смысл и все движение его земной жизни.

Какой облик приняла духовная сторона этой жизни под лучами такого света – нам покажут сейчас стихотворения, писанные им для себя, в свое утешение и свою защиту, а не для обороны чего-либо постороннего, хотя бы и столь дорогого писателю, как «самобытная» литература его родины.

XIII

В одном стихотворении, посвященном памяти отлетевших от него милых образов, Одоевский очень картинно и верно назвал всю свою духовную жизнь «воспоминанием о красоте мира сквозь сон». Действительно, он жил только воспоминаниями, и в них ему всегда светила красота недоступного для него мира.

Жизнь успела подарить Одоевскому только первую свою улыбку – именно в те ранние годы, когда человек смотрит на такую улыбку как на залог грядущего долгого счастья, как на намек возможного в мире блаженства; и наш поэт, в силу особых условий его блестящей и счастливой юности, мог быть легче, чем кто-нибудь, прельщен таким ранним приветом жизни.