Декабристы

Никогда никакого не имел неудовольствия ни по службе, ни в прочих отношениях его жизни». «И чего было мне желать?» – восклицал он с грустью в одном из своих показаний.

Служба, конечно, не доставляла особых затруднений, если не считать разных походов и стоянок в западном крае, куда его полку случалось отправляться на маневры. Но Одоевский благодаря своей жизнерадостности и после этих утомительных и невеселых прогулок чувствовал в себе какую-то жажду наслаждения жизнью. «Другой воздух, другая жизнь в моих жилах, – писал он однажды после такой экспедиции.

 – Я в отечестве! Я в России! Лица русские, человеческие. Молодцы русские исподлобья, как жиды, не смотрят, русские девушки нас не избегают, как беловолосые униатки! Я почувствовал, что я человек, в тот самый миг, как мы перешли за роковой столб, отделяющий Белоруссию от нашей милой отчизны. Я отягчен полнотою жизни! Я пламенею восторгом, каким-то чувством вожделения, жаждой наслаждений».[12 - Из неизданного письма 1822, 3/VI из Великих Лук (Импер. Публичная Библиотека).]

Жизнерадостность, которую подмечали в нем его товарищи и в тяжелые годы несчастия, была основной чертой его характера. Если вчитаться в его юношеские письма, то рядом с неизбежной и обязательной для того времени сентиментальной грустью находишь целую струю веселого, бодрого, порой юмористического настроения. Он упоен жизнью и надеждами. Он о себе и своем уме высокого мнения. Он знает цену своего отзывчивого и нежного сердца. Он боится излишних умствований, излишней серьезности во взгляде на жизнь, он хочет быть идеалистом без тревожных раздумий и страданий.

«Задача наша, – рассуждал он в те юные годы, – испытать радость жизни, но сохраняя полноту и остроту чувств:

Rien ne me rеvolte plus que la froideur surtout dans un jeune homme… A la vеritе j’ai entendu dire souvent que pour ?tre heureux. il faut ?tre insensible; mais nommerai je le bonheur la privation des plaisir de la vie?.. Un ?tre impossible ne vit pas, il vеg?te. La sensibilitе est la feur de notre existence, et si s’est une feur qui se fane, au moins laisse-t-elle apr?s elle un parfum qui embaume le dernier de nos jours et ne s’еxhale qu’avec le dernier soupir.

Et s’il est une autre vie, les souvenirs d’un homme sensible sont la voluptе de l’еden».[13 - Из неизданного письма к В. Ф. Одоевскому 1821, 24/VIII (Импер. Публичная Библиотека).]

Сам Александр Иванович тогда о «кончине дней своих» и о «последнем вздохе» думал, однако, мало.