Последний день лета

Крюгер закатил штанину своих грязно-зеленого цвета брюк и продемонстрировал свежую и довольно глубокую царапину на щиколотке. Новенький присвистнул.

– Вить, ну я ж не знал, что ты так со всей дури…

– Слушай, Новый, завязывай причитать, – настроение Крюгера снова сменилось на противоположное. – Поцарапался сле?гона, а ты воешь как баба. Настоящему ниндзя всё похуй!

Он резко выпрямился и рванул закатанную ранее штанину вниз.

Спичка погасла.

В темноте на землю упала крохотная капелька Витиной крови.

22

Набережная Дона этим утром была непривычно многолюдной: стайки школьников, собирающихся на экскурсию; родители, пришедшие провожать некоторых из них; стоящие в отдалении учителя.

Пахло рекой, землей и соляркой; было по-прежнему непривычно жарко – как в раскаленном южном июле, а не в умиротворенном сентябре. Учителя пожимали плечами – мол, бабье лето. Смысла этого выражения Крюгер не понимал и всегда бесился, когда его слышал.

(А вот мама Крюгера это выражение прекрасно понимала.

)

– Вот говно!

Новенький, мало что соображавший после почти бессонной ночи, разглядывал последствия столкновения Крюгера с кочергой. Витя яростно чесал рану, окропляя кровью свой заношенный кроссовок.

– Сраное говно, – повторно прошипел Крюгер. – Там, по ходу, грязь или ржавчина была, понял. Разбросали свои грабли ебучие!..

– Витя, в стотысячный раз – извини! Я должен был тебя предупредить, просто, ну, испугался… – начал было Степа и быстро осекся; ему надоело извиняться.

Они стояли в тени гостиницы «Якорь» – здания, исполненного в стилистике «безумный позднесоветский конструктивизм». На якорь сооружение было похоже мало – скорее, на три перевернутых зиккурата, поставленных друг на друга. В гостинице много лет никто не жил, зато располагались разные мутноватые учреждения вроде турфирм (кому взбредет в голову переться за путевкой на набережную?) и адвокатских контор (тем более). На первом этаже «Якоря» находился боулинг-холл, который так и назывался – «Боулинг-холл», излюбленное место ночного движа соратников Фармацевта.

По-трезвому никто из них никогда в боулинг не играл.

– С добрым утром, – хмуро сказал подошедший Пух. Этой ночью он тоже почти не спал: родительские препирательства о судьбах России затянулись далеко за полночь; профессор Худородов при этом почти всё время молчал, а мама разговаривала таким громким (и противным, с неудовольствием признал Пух) голосом, что он до сих пор звенел у Аркаши в ушах.