Публичное одиночество

Стояла золотая прекрасная осень, октябрь выдался теплым, охотничий сезон в разгаре, а я охочусь с детства и в киноэкспедицию взял с собой ружье. Настреливал диких голубей, их тушили в сметане, угощалась вся группа, обслуживающие съемки вертолетчики приносили спирт… И начинались восхитительные вечерние посиделки с рассказами, раздумьями вслух… Причем над всем этим витал дух общего восхищения прозой Толстого, этой описанной им дворянской охотой.

Я слушал эти беседы, может, не все понимал, но меня просто захлестывало счастье, и еще… так сладостно замирало сердце только от одного взгляда на Люсю Савельеву.

Такая она была прелестная, светящаяся потрясающей улыбкой, перевязанная белой шерстяной шалью, восседающая амазонкой в седле…

Очарован Люсей был не я один – композитор Овчинников, хватив спирта, творил чудеса, ревновал, показывал всю удаль русского влюбленного человека. А меня захватывала вся эта съемочная стихия, весь этот мир с лошадьми, с борзыми и русскими гончими… и мой костюм из тонкого сукна, и скачки галопом, и влюбленность в Наташу Ростову…

Я был как отрок, впервые пригубивший вкусного вина и почувствовавший хмельную легкость от нового, головокружительного ощущения.

А сейчас думаю, то дивное время было поистине волшебным подарком Господа Бога…

В Кашире я жил с Сергеем Федоровичем Бондарчуком в одном доме. Не помню уж, почему меня решили поселить вместе с ним и поставили рядом с его кроватью для меня раскладушку. Нет, я не требовал к себе особого внимания, не позволял никакого амикошонства, однако же так получилось, что я оказался допущенным в святая святых.

Помню одну ночь, мы проговорили почти до рассвета, он мне рассказывал о брошюре Циолковского «Монизм Вселенной». И это было для меня абсолютным открытием. А еще большим открытием явилось то, что он занимался не только романом Толстого, он увлеченно и горячо сосредоточивался на вопросах, казалось бы, от романа и фильма далеких. «Как же так? – поражался я, вытянувшись на своей раскладушке.  – Снимать «Войну и мир» и изучать Циолковского: один ракеты изобретал, другой писал про первый бал Наташи Ростовой, где же логика?..»

Я только потом понял, какое значение это имело. Вселенский масштаб – это то, что и стало знаковым в картине «Война и мир». Именно как к вселенской истории подходил Сергей Федорович к этой работе.

Но главное – он в ней купался… (III, 5)

«ВОКЗАЛ ДЛЯ ДВОИХ»

(1993)

Интервьюер:«Вокзал для двоих» наделал много шума.