Личный тать Его Величества

Вокруг строгого высокого Софийского храма с белёными стенами толпился народ: ратники, мастеровые, монахи… Заслышав торопливый топот множества копыт, оглядывались, а, увидев трепещущий над вершниками вестовой флюгер, поспешно расступались.

Гонец бросил повод на шею тяжело водившей боками лошади, соскочил на землю – затёкшие от долгой скачки ноги повиновались с трудом. Устремился к распахнутым чугунным дверям, покрытым какими-то отлитыми фигурками. Стараясь не отстать, Воейков поспешил за ним – хотя и не по чину ему, в общем-то.

Юношу переполняла радость, хотелось если не самому сообщить о победе государю, то хотя бы присутствовать при этом моменте.

– К государю от воеводы Воротынского! – Иван Сукин, сдёрнув шапку и торопливо обмахиваясь летучим крестом, решительно вклинился в раздавшуюся под его напором толпу. – Где царь-батюшка?..

До того Меньшому Воейкову видеть государя Ивана Васильевича не доводилось. Однако теперь распознал его мгновенно. Хоть и выглядел тот не по-царски: в простой холщовой рубахе, с крестом тёмного дерева на суровой нитке, босой – а пол-то каменный, холодный, местами неровный, выщербленный… Только перстни с драгоценными каменьями сияли на пальцах царёвых – по всей видимости, просто по рассеянности не снятые.

Но не по сияющим самоцветам узнал юноша царя. По взгляду! Видный высокий сухощавый мужчина с выбритой головой, длинными усами и тёмно-рыжей бородой смотрел на протиснувшихся к нему гонцов тревожно. Тревожно-то тревожно, а и властно; сразу чувствовалось, что это человек крутого нрава, и право на такой норов имеет природное.

Могучие руки крепко сжимали посох с железным осном и литым же фигурным навершьем.

– Победа, государь! – чётко и коротко доложил гонец, торжественно перекрестившись. – Воевода твоего войска князь Михайла Воротынский велел сообщить. Орда Девлетки разбита наголову, у него сын и внук в сече полегли, сам же хан едва вырвался и ноги в степь унёс… Советник евонный ближний в полон захвачен, сюда его везут на твой суд…

Царь ничего не ответил гонцу.

Отвернулся к иконе, вскинул бороду, широко наложил на себя крест.

– Слава тебе, пресвятая Богородица! Слава, святые заступники!

А по залу покатился сдержанный восторженный гул.

…Обстоятельно говорили позднее.

В воеводином подворье накрыли щедрые столы. За центральным уселся сам государь, за другими – приближённые. Пригласили и привёзшего добрую весть гонца, дозволив ему взять с собой на пир кого сочтёт достойным.