Мы, Божией милостию, Николай Вторый…

 – Она крепко поцеловала меня в щёку, и потолок кареты опять поехал назад и в сторону. – Это даже хорошо, что ты так всё забыл, можно обдумать всё заново и тебе рассказать, не торопясь, что я думаю… Я очень люблю её, Эллу. Она самая из нас, сестёр, сильная. Да, не удивляйся – все думают, она милая и кроткая, и это тоже правда. Но характером она в маму, а та, знаешь ли, даже одно время Гессенским парламентом командовала, когда папа в горячке лежал… И вообще… в ней есть какая-то тайна. Она, ты же знаешь, после долгих колебаний наконец приняла православие.

Ах да, ты не помнишь, – спохватилась она и покраснела. – Не важно. Я думаю, её метания были связаны не с тем только, что папа был против, но и с её отношениями с Сергеем… О Боже мой, – улыбнулась она, заметив беспомощное выражение на моем лице. – Сергей Александрович, твой дядя – её муж. Вот уже 12 лет. Они были такой красивой парой и жили так счастливо в Ильинском под Звенигородом. Всем казалось, что он очень любит Эллу, смотрел на нее с обожанием, делал ей всё время какие-то маленькие подарки, по поводу и без. Дарил драгоценности необыкновенные… А потом, пять или шесть лет назад Сергей стал Московским генерал-губернатором, и всё у них пошло как-то не так. Я часто приглядывалась к нему, он очень странный человек: внешне очень холоден и даже надменен, и в то же время искренне верующий и, по слухам, тайно многим помогает. Элла говорит, он причащается по три раза в неделю. Он – основатель русского палестинского общества, построил там, в Палестине храм и 8 подворий. И мне так кажется, в нём всё время происходит внутренняя борьба, он очень не спокоен. Элла по-моему приняла православие, чтобы лучше его понять. И примириться, может быть. Не знаю… О нём при дворе ходят ужасные слухи, что он homosexual, и вся эта грязь… – Она помолчала. – Я не знаю, правда ли это, а у Эллы спросить – язык не поворачивается. Я думаю, их разлад – следствие того, что у них нет детей. А это, возможно, – из-за его болезни. Элла сказала мне по секрету, ты никому, пожалуйста, не говори, что у него костный туберкулёз и что он даже носит корсет. И от этого выглядит всегда так прямо, и смотрит так надменно. Возможно, это – наследственная болезнь. – Она уставилась в одну точку прямо перед собой, как будто провалилась внутрь себя, но вдруг опять взглянула на меня и улыбнулась. – Но что мы всё о грустном. Мы ведь скоро приедем, правда? И я наконец Оленьку увижу. – Я её сегодня видел за завтраком, – сказал я для того, чтобы что-нибудь сказать.