Царь муравьев

– А издавать запахи можешь? – я тут же зацепился за секретную тему.

– Все люди могут издавать запахи.

– Я имею в виду специальные запахи.

– Феромоны? – Женя отстранилась, посмотрела на меня внимательно, прикусив белыми зубками нижнюю губу. – По-моему, так ты их называешь?

– Они самые.

– Да, умею, – сказала Женя. Сказала жестко, воткнув в меня серьезный взгляд. – И все подлизы умеют. Только это вовсе не запахи. Человек не может уловить феромон как запах. И все равно феромоны действуют – подсознательно, но очень сильно.

– Это ваша тайна.

– Одна из наших тайн. – Женя коротко кивнула.

– А на меня феромоны совсем не действуют?

– Совсем. Я выяснила это сразу же, как только… Ну в общем, еще там, в больнице.

– Тебе это непривычно?

– Очень. – Женька прижалась ко мне гладкой щекой, руки ее заскользили по моему телу. – Зато я знаю, что нравлюсь тебе по-настоящему, без всяких уловок.

– «Нравишься» – не то слово! Я люблю тебя, белочка! Очень люблю!

– Я вижу, – улыбнулась она.

Я поднял ее на руки понес в постель – такой, как была, мокрой, из под душа. Потому что времени вытираться у меня не было. Просто ни минутки.

***

– Белочка, моя любимая белочка! – произнес я, ласково гладя Женю по спине. Она лежала на животе, отдыхала после любовного цунами.

– Белочка? – переспросила она. – Почему ты так меня называешь?

– Ты вся такая беленькая… Кстати, почему? Лето, все ходят коричневые как негры, а ты словно снегурочка.

– Терпеть не могу, – Женька передернула плечами.

– Что, все подлизы не загорают?

– Ну, не все… Но многие.

– Вам это нельзя? Как алкоголь?

– Почему, можно. Только вредно загорать. Рак кожи можно заработать.

– Что, боишься рака, трусишка? – спросил я шутливо. – По-моему, тебе это не грозит – молода ты слишком.

Женя резко посерьезнела, помрачнела лицом.

– Дети тоже болеют раком, – заявила она. – Уж ты-то, врач, об этом знаешь.

– Но ты не ребенок.

– Дим, у меня был рак, – сказала вдруг Женя.

Я разинул рот от удивления. Женечка не уставала поражать меня подробностями своей биографии.

– А потом? – спросил я.

– А потом выздоровела.

– Тебе делали операцию?

– Нет. Была неоперабельная форма, третья стадия. С метастазами.

– И что, только химиотерапия? – спросил я, изумленно качая головой.

– И лучевая еще.