Наперсный крест

Это священное братство! Что может быть крепче его? – государь посмотрел на меня, словно этот вопрос адресовался мне, и тут же сам ответил: – Нет такой силы!

Князь Суворов выпрямился:

– Ваше Величество, истинно так! Какие слова! Ваше Величество, я передам их журналистам. Эти слова должен прочесть весь мир.

Император улыбнулся:

– А сколько в этом мире тех, кто вообще не хочет ничего слышать об успехах России, о силе и духовной мощи нашей православной веры.

– Ваше Величество, хоть один турецкий мулла покажет вам свой знак, который спас ему жизнь, и притом дважды?.

.

– А вы как считаете, отец Сергий, – государь опять посмотрел на икону Казанской Божией Матери, словно этот вопрос относился к ней, – осилим мы неприятеля?

Мне захотелось сказать нечто особенное, но я растерянно пробормотал:

– Осилим, государь-батюшка, ибо на вас возложен перст Божий, чтобы привести нас к победе.

Государь кивнул, на его исхудалом лице засветилась улыбка.

Кофе не подали. Не успели. Вошел Иван Николаевич и с полупоклоном сообщил, что подошло время царского завтрака.

Государь достал из кармана расческу, провел ею по усам и бакенбардам, поправил китель с «Георгием»:

– Что ж, будем соблюдать распорядок. Дисциплина во всем, и прежде всего здесь, на войне… Это особенно важно. Князь, отцу Сергию место за столом! И еще, князь, вам поручение…

Какое поручение государь давал князю Суворову, услышать не довелось, ибо Иван Николаевич аккуратно взял меня под локоть и вывел из царского кабинета во двор, где меня уже поджидал Синельников.

– Господин ротмистр, проводите его преподобие к столовой.

Синельников учтиво наклонил голову.

ХIII

Газеты, особенно западные, весьма подробно на своих страницах воспроизводили каждый императорский день. Дотошные журналисты до мелочей описывали военный быт государя, начиная с завтрака. Тот же Максимов в подаренных мне «Биржевых ведомостях» так описал царский день: «Завтрак, к которому собиралась вся свита, начинался в 12 часов. Стол накрывался в большом шатре.

Александр Второй садился в его середине. Обыкновенно он много говорил и всегда был любезен, за исключением тех случаев, когда что-нибудь особенно заботило его или печалило. После завтрака он начинал работать и работал несколько часов кряду. Рассматривал бумаги и доклады, присланные из Петербурга, все внимательно прочитывал, делал заметки на полях, налагал резолюции. В это же время он принимал министров и других лиц, имеющих к нему доклады.