Молодинская битва. Куликово поле Грозного Царя

– Бери, великий государь. Рад услужить тебе.

– Да не мне… России, – поправил Иоанн Васильевич. – Да позови мне сюда этого молодца.

Медведей со двора убрали и статный их повелитель, косая сажень в плечах, лицом мужественный, поднялся по лестнице на террасу и с достоинством, без лести, скорее с особой гордостью, поклонился государю.

– Потешил нас, Михайло. Михайло, Михайло, слуга Жада. Не слугой будешь отныне, а дворянином Михайло Жадовским. Быть по сему! – решил государь, зная, что уже пишут слуги указ его царский, чтобы принять волю его к исполнению.

 – На службу царскую забираю тебя.

– Благодарю, государь. Да только Мишек то жаль бросать.

– А мишек твоих с собой в Москву возьмёшь. При дворе их показывать будешь, что б видели иноземцы, каковы на Руси молодцы водятся. Но то уже не главное для тебя, не главное. Да и не дело с рогатиной на четвероногих ходить, когда двуногих зверей вокруг земли нашей сонмища. С ними воевать надобно. С ними… Вот и здесь я затем, чтоб решать, как восточные рубежи крепить, пока на западных немного поутихло.

Садись, дворянин Михайло Жадовский к столу, с нами трапезничать будешь…

Поднялось настроение у царя, после того, как посмотрел он на мишек косолапых, что потешили на дворе усадьбы и его самого, и его свиту. Неожиданно уже как-то не по-царски, а мягко и задумчиво проговорил:

– Люблю живность всякую. В детстве своём лишён был слова ласкового материнского и отцовского глаза строго, но доброго. Зверушки порой лучшими друзьями были.

И не понимал я, как можно мучить их и терзать. Вон сверстник мой, в други в детстве набившийся, Андрей сын Курбского, воеводы Московского, кошек, да собак истязал, с высоких стен сбрасывал на камни, а потом добивал, мучениям радуясь. А мне и брату моему Юрию, по доле нашей сиротской, каждая тварь Божья в радость была. Лихие люди окружали нас с детских лет… Лихие…

Затуманился взор царя от воспоминаний безрадостных, бывают у каждого человека минуты, когда словно расслабляется что-то в душе и рвутся наружу мысли, с которыми хочется поделиться, а тут вроде и люди, звания простого, которые поймут.

Заговорил царь вроде бы и со всеми, да только на понимание всех не рассчитывал. Он и не винил их. Суровое время делало суровыми людей, производило суровые характеры. Продолжил негромко:

– Нас с единородным братом моим, Георгием, содержали как чужеземцев или последних холопов-бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище.