В тине адвокатуры

Последние слова она видимо умышленно подчеркнула, причем снова бросила выразительный взгляд в сторону отошедшего в амбразуру окна Николая Леопольдовича. От него не ускользнул этот взгляд.

– Это будет самое лучшее, ваше сиятельство… – заметил на ходу Константин Николаевич.

– Au revoir! – протянула она ему руку, затянутую в светлую лайковую перчатку, и скрылась в коридоре.

– Теперь я весь ваш, милейший, – подошел Константин Николаевич к своему гостю. – Прием, слава Богу, кончен: пойдемте завтракать.

Он взял его под руку и повел в столовую, находившуюся в противоположной стороне кабинета.

– Если я кому-либо в жизни завидую, то сознаюсь, что вам, – заметил Гиршфельд. – Всегда по горло занят, но всегда бодр и весел. Это, вероятно, одна из причин вашего постоянного успеха во всем. Человек, вешающий голову, сам подписывает свой смертный приговор. Вам, видимо, легко далось сделаться баловнем судьбы…

– Вы скоры на приговор, мой молодой друг, это не совсем так. Успех дается лишь тому, кто его заработал.

Фортуна не даром изображается женщиной. За ней надо уметь ухаживать и ухаживать настойчиво и серьезно. Это не кисейная барышня, которую можно увлечь потоком громких фраз, и не светская львица, падкая на мимолетные интрижки. Нет, это серьезная барыня, которая дарит свою благосклонность только серьезным людям.

– Ну, – подумал Николай Леопольдович, – это ты, кажется, того… зарапортовался… фортуна нашего времени – просто кокотка.

Однако, он не высказал этого взгляда своему бывшему учителю.

– Я видел много лишений, испытал почти нищету, прежде нежели дошел до этой тихой пристани, заработанной усиленным трудом, – продолжал Константин Николаевич. – Мне всего сорок пять лет, а я почти седой, и на голове не осталось волос, как говорится, даже на одну клочку.

Константин Николаевич был небольшого роста, быстрый в движениях человек, безукоризненно одетый в серую летнюю пару и белый галстук (он носил только черный и серый цвет).

Его лицо, обрамленное жиденькой, начинавшей сильно седеть козлиной, каштановой бородкой, дышало спокойствием и довольством, и лишь темно-карие глаза выражали настойчивость, энергию и даже суровость.

Не даром он, по рассказам, умел не только учеников, но и даже и учителей своего заведения держать в должном страхе.

Его почти совершенно оголенный череп был украшен на затылке и висках бахромкой редких каштановых, с проседью волос.

Таков был директор московского реального училища с правами реальных гимназий.