Ищите меня по остывшим следам…

То тут, то там слышались возгласы:

– У меня размер обуви сорок пятый, а вы мне сорок второй даете! – слышался просящий голос зэка.

– Проходи! Не задерживай – с соседом по нарам обменяешься! Следующий! – нарочито громко отвечал сытый солдат, напуская на себя грозный вид (видел врага народа – капризничать решил!).

Щуплому Платону Алексеевичу достались сапоги на два размера больше. «Ничего – думал он, – это даже к лучшему. Скоро холода – намотаю побольше портянок, и будет тепло».

Только под вечер вновь прибывших построили в коридоре тюрьмы, перед камерами.

Офицер выкрикивал фамилии, солдаты со скрежетом открывали замки камер, с громким стуком отпирали и закрывали двери.

– Заусаев, Ойунский, Рогожин! Пятнадцатая камера! – наконец выкрикнул офицер.

Взору Платона Алексеевича предстала камера, набитая до отказа. Когда дверь открылась, смрадный воздух испражнений, дыхания многих людей вырвался наружу. Арестанты в камере встали строем, и трое новеньких зашли в нее. Так же со скрежетом и стуком закрылась железная дверь и заключенные, тихо переругиваясь, заняли свои места.

Камера представляла собой помещение площадью около двадцати пяти метров, по бокам которой располагались двухъярусные кровати. На одной кровати ложилось по двое человек, под кровати забилось несколько человек, остальные повалились тут же в проходе. Мест решительно не было.

– Откуда будете? По какой статье? Есть кто с Вологды? – сразу же посыпались вопросы. И трое вновь прибывших стояли у двери, топчась и отвечая на вопросы.

– Устали, небось, – вдруг сказал старик-сокамерник, в говоре которого послышались жалостливые нотки. – А мест-то нетути. Лягайте прямо там, у двери. Все равно постепенно займете места на кроватях – по мере того, как нас по этапам отправлять будут.

Уставший Ойунский устроился прямо на полу, и почти сразу заснул болезненным, прерывающимся сном.

Следующий день не принес облегчения – у Ойунского болела голова. Заключенным раздали скудную похлебку, в которой не было ни жиринки, ни кусочка мяса.

Это была пища, которая давала чуть силы, чтобы теплилась жизнь. Затем надзиратель выдал Ойунскому бирку с его тюремным номером, чтобы он пришил. Теперь он стал арестантом за номером три тысячи сто восемь. Эта бирка жгла его грудь, хотелось сорвать ее! Она, словно ошейник у собаки, держала человека сильнее, чем цепь…

Через два дня Ойунского вызвали на допрос. В прокуренном кабинете для допросов, за старым столом, сидел следователь в чине капитана.