На далеких окраинах. Погоня за наживой

Какие зе тут контракты?

– Стакнулись косоглазые мошенники, и остановилось дело…

– Послушайте, Захо, – сказал Перлович, подойдя к говорившему. – Не вы одни жалуетесь на эти неудобства. Вон и тот, и этот, – Перлович ткнул пальцем по разным направлениям, – все одна и та же песня, а между тем совершенно от нас зависит переменить обстоятельства к лучшему…

– Позвольте, как же это от нас?..

– У меня есть проект: если мы, негоцианты, обсудим его все сообща, то, может быть, и придем к каким-либо результатам.

– Мы слусаем…

– Теперь не время распространяться, а вот вы заезжайте на днях ко мне на дачу, – мы и потолкуем.

Хмуров, пошатываясь, подошел к Перловичу.

– Пойти разве наказать его? – мигнул он глазами в ту сторону, где Спелохватов обирал своих понтеров. – Идем в долю… Да, пойдем же… – Хмуров взял Перловича под руку и почти силою потащил к столу.

– Сейчас банк затрещит, – провозгласил он, проталкиваясь к столу. – Настоящие игроки идут… Э, бык – алле…

– Я сказал, что не стану играть.

– Не мешайте, господа, – коротко обрезал Спелохватов, задержав талию и отмечая что-то мелом.

– Алле, – черт побери, и жуэ, говорят тебе.

Хмуров не то что бы был пьян, а просто ломался.

– Михайло Иванович, а, Михайло Иванович… – говорил почти шепотом высокий, плотный приказчик, почтительно дотрагиваясь до плеча своего хозяина.

– Что там еще?!

– Пожалуйте-с на крыльцо.

– Зачем?

– Пожалуйте – дело есть…

Хмуров пошел к выходу, бормоча: что там еще такое?.

. пойти посмотреть… – Перлович тем временем стушевался в толпе, он уселся в скромном уголке, заслоненный широкою спиною певца, который, уткнувшись в одну точку, тянул густым басом:

Выпьем за славу,

Славу, друзья… я…

Бррранной забавы

Лю… бить нельзя

.

Когда хор стихал, чтобы разразиться новым куплетом, слышны были иные, плачевные звуки: то продолговатая шкатулочка с музыкою чуть не в сотый раз наигрывала арию из «Трубадура».

Тот самый адъютант, который так ловко полькировал на подмостках минурюкской танцевальной беседки, томно глядя в открытое окно на чуть освещенные, запыленные листики росшего у самой стены тополя, говорил какому-то интендантскому чиновнику:

– О, как я способен любить… и любить не тою пошлою, чувственною любовью.

– Ну, конечно, – соглашался собеседник.