Житие Федора Абрамова

Штабеля леса для новых построек.

Ну, где тут место для свиданий? Нет места для белого платья, для матроски.

Вот так и у других.

Топчут люди землю, и не знают, сколько на ней было радости, слез, горя.

И может быть оттого-то и мила нам земля, что она насквозь пропитана людскими слезами радости и печали. Тем более дорога земля, на которой прошла твоя юность…

Лес вырублен на дрова, которые осиротело лежат в поленнице. Так же вырублена и моя любовь – единственная, незабываемая.

Шумят сосны, но не мелькнет больше моя голубая матроска.

Нина, Нина! Вспоминаешь ли ты когда-нибудь нашу любовь? Или только я навсегда спеленан ею?

Хотел пройти на горочки старой дорогой, что идет от беляевского дома. Нет дороги – распахано. На горках едва не запутался в кустах татарника-молочая.

Ну, куда ты бредешь в прошлое? Нет возврата к прошлому»[38 - Абрамов Ф. Дневники. 3 августа 1958 года.]…

8

В школьные годы таких стихотворений Федор Абрамов не писал.

Совершенно другую любовь воспевал он тогда:

Врага разбили.

Над страной

Взметнулся дым тяжелых домн

В кипучей жизни трудовой

Серго металла стал Нарком.

Любопытно проследить в этом стихотворении, опубликованном 4 марта 1937 года газетой «Лесной фронт», развитие образов «красной могилы». Сияние своего солнца – красной могилы, осененной приспущенными знаменами, обретает в стихотворении конкретную личностную наполненность:

От нас ушел, Серго любимый,

Но воля в нас кипит его

За каждым винтиком, машиной

Тебя мы чувствуем Серго…

Через двадцать лет, 15 мая 1956 года, обдумывая самоубийство Александра Фадеева, Федор Абрамов запишет в «Дневнике»: «Но хорошо и то, что верх взяла правда, вернее, полуправда.

Ведь было же время, когда об Орджоникидзе, покончившем самоубийством, писали, что он умер в результате болезни сердца. Подписи врачей – все по форме. И видный государственный деятель, хорошо зная, что в гробу лежит человек с пробитым черепом, с глубокой скорбью рассказывает о продолжительной сердечной болезни дорогого товарища Орджоникидзе».

Интонационная неуверенность как бы размывает тут смысловую очевидность, и то, что легко постигается умом, не может быть принято сердцем.

Абрамов конца пятидесятых, как литературовед достаточно высокого класса, понимает, что истинная, не подвластная течению времени мифология, не может базироваться ни на откровенном обмане, ни на полуправде, которой пытаются замаскировать этот обман.