По велению Чингисхана. Том 2. Книга третья

Чингисхан вздрогнул, словно стряхивая с себя какой-то груз, даже виновато как-то, от души, сказал:

– Ну, ладно, хорошо. Разве могу я отказать, когда просит старый друг.

Господи! Как затомилось сердце Игидея! Как захотелось до неистовства, будто в юности, забыть обо всем личном и только служить, со рвением служить Великому Хану!

– Выделю тебе земли в родной твоей Селенгинской стороне, как ты и просишь. – Хан говорил, будто это он сам собирался на Селенгу. – Перекочуете туда со стариком Соргон-Сура.

Старик, как и ты, пришел ко мне и тоже выпросил наделы в тех краях.

Игидей вышел из сурта Хана, не чуя ног от радости. Только потом до него дошло, что Хан так и не сказал, зачем вызывал. Ему стало неловко. Наверняка Хан хотел поручить ему что-то, попросить о чем-то, но так и не смог сказать, промолчал, потому что Игидей с самого начала повернул разговор в другое русло.

А о чем же мог Хан попросить его, что хотел поручить?

Денег? Не может быть.

Черт дернул его перебить Хана.

Вот с такими неспокойными мыслями Игидей тронулся в сторону Селенги – выбирать себе земельный надел.

Поселился по соседству со стариком Соргон-Сура. Оказалось, старик хорошо знал отца Игидея – Оргой-тойона, воевавшего с чжурчженами во времена Джесегей-батыра. А когда стали разбираться, и вовсе вышли родичами, чему Соргон-Сура несказанно обрадовался.

А Игидей рано, еще в детстве, покинувший родину, просто души не чаял в старике: тот был первым на его жизненном пути человеком, близко знавшим, хорошо помнившим отца!

– Тогда мы все: я, Джесегей и твой отец – были подростками примерно одного возраста, – начал свой рассказ Соргон-Сура, поглаживая лысую голову.

 – Или им на роду так было написано, или Высокие Божества так хотели, но они еще тогда все бредили битвами, рвались в бой. А я же, наоборот, очень боялся этого. Тянулся к простой, черной работе. Не знаю, чья жизнь была краше или правильнее, но теперь и косточки их, наверное, уже сгнили, а я вот дожил до восьмидесяти. Хоть и одряхлел, а все же вон, ковыляю, копчу небо, хотя не знаю, зачем.

Старик тяжко вздохнул, глаза его наполнились слезами. Он вспоминал о своем сыне Чимбае, в юности добившемся чина мегеней-тойона и погибшего, как и многие доблестные воины, в самом зените славы.

– И два моих сына с самого детства росли совершенно разными.