Всю жизнь за синей птицей

Ребенок занимал слишком много времени, требовал огромного запаса духовных сил. Чтобы сносно жить в это тяжелое время (жалованья моего мужа, уже в то время артиста советской оперы и одновременно МХАТа, и жалованья отца, старшего врача северных железных дорог, не хватало: было много едоков и иждивенцев), я пошла снова работать, но уже не тупо-механически служить в канцелярии, а на живое, увлекательное для меня дело, – в торговлю. Да, торговать мануфактурой и какао на… рынке. Благо наступило время НЭПа. И я могу сказать правдиво и откровенно, что несла я этот нелегкий физический труд с азартом, перевоплощаясь утром из женщины общества в рыночную торговку «м-м Анго», как меня называли, а вечером снова в жену артиста, оперного премьера.

Своего рода творчество. Да еще какое…

Из института присылали мне повестки с требованием явиться, но, увы, я все еще медлила. Вскоре снова заболела, заболела брюшным тифом, болела долго. А затем смерть отца и рождение второго ребенка, которого трудно было выхаживать, так как его, беднягу, обварили при рождении в родильном заведении.

Растить двух детей в те времена было нелегко, да к тому же взгляды моей семьи и мои были еще прежние, то есть семья, муж, дети – прежде всего. С появлением детей, которых после 7-летнего брака… я уже отчаялась иметь, кончилась моя театральная карьера, начался новый этап жизни – жизнь в детях. К тому же, я всегда была так застенчива, так мало значения придавала своим артистическим данным, да и вопрос: были ли они у меня?

Рядом с талантом мужа мои и другие маленькие художественные дарования казались крошечными, напоминать о которых я стыдилась.

Стеснялась даже говорить о них, а уж культивировать их и подавно. Этим объясняется – почему держала я экзамен в институт под другой фамилией? Сознаться, что я жена артиста Озерова, мне было ужасно совестно. Вдруг провалюсь?

Зато как приятно было узнать, что я, принятая в институт без всякой протекции и влияния, получила хорошую оценку и письменную характеристику, данную после экзамена, в которой за подписью князя Волконского, Гардина и Чаброва значилось: изящная внешность, большой темперамент, обаяние, выразительность.

И еще что-то, уже теперь не помню. Тогда я была в восторге. Бросив институт, я утешилась, занявшись живописью, которую страстно любила и к которой у меня были, как говорили мои педагоги и я сама чувствовала это, действительно, настоящие способности. Тем не менее и ее я так же вскоре безжалостно бросила.