Истории Юрия Иваныча

Уж не знаю, за что осужден был, скорее всего за контрреволюцию, но человек он был настоящий, никому в добром слове не отказывал. Его все уважали, даже тюремное начальство к нему за советом хаживало. Как-то присел рядышком и говорит: «Не спрашиваю, за что тебя осудили. Но ты и не рассказывай. Не надо. Только вижу, что ты не сиденьем тюремным маешься, а грех свой великий осознал. Потому и места себе не находишь». Я-то за четыре года в городе совсем про Бога позабыл. Ни разу в церковь не заходил, всё времени не было. На зелье было, а на церковь нет.

Видать, потому Господь меня и покарал. От обиды великой наговорил я батюшке всяких слов, да только он, выслушав, так ответил: «Господь никого, мил-человек, не наказывает, он людям право выбора даёт. Ты оступился, неверный путь избрал. Но теперь всё от тебя зависит. Смирись и прими свой срок, как Господь свой крест принял и дальше живи. Только живи по правде и с именем Божиим в сердце». Я оглянулся по сторонам. В камере-то урки конченые… Думал засмеют сейчас. А старшой и говорит: «Ты, паря, слушай слова правильные. Это мы свои грехи за оставшуюся жизнь не замолим. А ты – первоходок. Статья хотя и шибко серьёзная, но не для твоего авторитету. Другой ты человек. С тем и живи». На том и порешили. Урки с первых дней ко мне равнодушно относились, а после того, как старшой слово своё сказал, вообще замечать перестали. А мне и не в обиду. Покуда под следствием был, много страстей про тюрьму наслушался, мол разборки там, то, да сё. А в нашей хате порядок был. То ли батюшку стеснялись, то ли смотрящий уже всех заставил по слову своему, воровскому жить. По понятиям, значит. Я хоть и весь срок от звонка до звонка оттрубил, но уркой так и не стал. И феню ихнюю не выучил. Ни к чему мне это было. Священник в их дела не вмешивался, а они к нему со всем уважением. Помню на прогулке подошли к батюшке политические и давай над ним измываться, дескать, не помог тебе твой Бог от кары земной отвертеться, а значит и нет его, Бога твоего. Зеки в миг с ними разобрались. За малым делом чутка не порешили самого горластого. И порешили бы, да только священник не позволил. Нечего, говорит, грех на душу брать. Убогие они разумом и дьяволом меченые. Нечистые душой.

Я решил прервать своё молчание:

– А много политических там было?

Казалось, сосед и думать забыл о моём существовании. Услышав вопрос, он с недоумением взглянул в мою сторону, и с явной неохотой вернувшись в действительность, ответил:

– Немало. Но меньше, чем уголовников.