Антонов. Последний пожар

Ишину по роду занятий торговой деятельностью не сложно было скупать лошадей в ближайших сёлах, не вызывая подозрений. Перегонял их Иван на глухой хутор в лесу на берегу Вороны. Жил там молчаливый мужик-старовер, не принимающий новую советскую власть.

– От сатаны она. Бесы народом правят, – поговаривал он.

Не сразу после весточки Антонова ушёл в бега Ишин. Семью жалко было. Детишек трое у него, мал мала меньше. Но уже принародно стал грозить наганом Мишка Голомазов, кричал:

– Что, мироед, не лопнул ещё? Скоро тебе конец.

Заева расстреляли. Настанет твоя очередь.

Но тронуть Ишина он пока не решался. Уважали мужики Ишина в Калугино, могли вступиться. А коммунистов в селе мало было. Да и серьёзных улик во вредительской деятельности Ивана у Голомазова не набиралось.

– Не маши наганом, Мишка. Вдруг стрельнёшь, да не туда, – зло сверля Голомазова глазами, отвечал Ишин.

Только в свете происходящих событий в губернии долго так продолжаться не могло.

Как-то знакомый милиционер из Инжавино, а многие там были людьми Антонова, передал Ивану, что ЧК и лично Покалюхин готовят его арест.

– Уходит мне надо, Татьяна, – сказал Ишин жене. – Терпи и береги детей. Родня поможет. А я большакам за всё отплачу сполна. Пятнадцать лет я в партии эсеров, пятнадцать лет борюсь за лучшую долю для крестьян. И меня же в расход? Не выйдет!

Так Иван Ишин присоединился к небольшому пока отряду Антонова.

Вот когда пригодились предусмотрительно закупленные кони.

Тогда по лесам тамбовским скрывалось много дезертиров. Не хотели крестьяне подчиняться всеобщей мобилизации, объявленной большевиками, не хотели проливать кровь за непонятные им лозунги, уходить от родных мест. Хоронились они от расправы, украдкой навещая свои семьи. Роптали:

– Своего брата-крестьянина из других губерний стрелять? Все мы одну землю пашем, одинаковым солёным потом её поливаем.

Самых отчаянных Антонов принимал в отряд и вооружал. Численность банды потихоньку увеличивалась. Занимались они грабежом Советских учреждений и расправами над коммунистами.

До Антонова дошли слухи, что Кирсановская ЧК заочно приговорила его к смерти и объявила охоту. И Шурка окончательно озверел.

– Я вас, гадов, живьём закопаю, – рычал он в минуты гнева.