Бисмарк

В конечном счете, главной целью автора было убедить Генриха фон Путткамера в своей благонадежности, а не предоставить историкам ценный материал. Уже в первых строчках Бисмарк брал быка за рога, говоря о том, что намерен попросить у адресата «самое ценное из всего, чем Вы располагаете в этом мире»[81 - WIA. Bd. 1. S. 63.]. Безусловно, писал он, господин фон Путткамер знает его слишком плохо для того, чтобы рискнуть отдать в его руки столь ценное сокровище, однако «доверие к Господу может дополнить то, чего не в состоянии сделать доверие к человеку».

Призывать в союзники высшие силы станет впоследствии одним из излюбленных риторических приемов Бисмарка. В данном случае этот аргумент был призван обезоружить религиозного отца: оттолкнуть раскаявшегося грешника значило бы глубоко согрешить самому.

В письме Отто рассказывал о своем детстве и юности, о том, как он «слепо ворвался в жизнь, попал, будучи то соблазнителем, то соблазненным, во все возможные плохие компании и считал дозволенными все грехи».

Он рисовал классическую историю молодого человека, испорченного своим окружением, который лишь постепенно прозревает и обращается на путь истинной веры – образ, многократно обыгранный романистами того времени. Бисмарк рассказывал, как попал в кружок пиетистов, где впервые почувствовал душевное спокойствие и комфорт, как восхищался этими людьми, являвшимися «почти совершенными примерами того, чем я хотел бы стать», их глубокой верой и убежденностью. Однако сам он был лишен этой веры, и лишь внезапная болезнь Марии – здесь сюжет письма приближается к своему драматическому финалу – заставила его впервые обратиться к Всевышнему с искренней, идущей от сердца молитвой. «Господь не внял моим мольбам, но и не отбросил их, поскольку я не утратил способности молить его и почувствовал если не мир, то доверие и волю к жизни, каких не знал раньше». Именно так, писал Бисмарк, он начал свой путь к искренней вере. Венчал послание мастерский финал: «Как высоко Вы оцените это движение моего сердца, начавшееся лишь два месяца назад, мне неведомо; однако я надеюсь, что оно не пройдет бесследно, какое бы решение относительно меня ни было принято. Это надежда, которую я могу выразить лишь своей предельной откровенностью во всем, что я рассказал Вам – и никому более – в этом письме, убежденный, что Господь поможет достойному»[82 - WIA. Bd. 1. S. 66.].

Однако даже такой шедевр дипломатического искусства не смог принести его автору полного успеха.