День воина. Историческая фантазия о событиях при селе Шевардино в августе 1812 года

Помолчав немного, месье Амальрик оглядел гостей и начал говорить:

– Знаете, а я так и не выучил русский язык. Наши коллеги из Советского Союза баловали нас тем, что почти все довольно хорошо говорили по-французски…. М-да уж, какие были времена…. И так, господа, сразу к делу.

Хозяин скинул с колен плед, и в его руках появилась толстая тетрадь. Он с осторожностью протянул её женщине, которая располагалась ближе всех остальных.

– Прошу вас принять этот дар в память о советско-французской дружбе.

Гости переглянулись.

– Так нет Советского Союза, – вздохнул Олег Станиславович и тут же осёкся, боязливо посмотрев на своего начальника.

– Я знаю, я не совсем ещё выжил из ума, хоть и очень стар. В своё время, я работал в комитете советско-французской дружбы и скажу вам, это было незабываемо. Вокруг была гонка вооружений, противостояние, а у нас была дружба. Искренняя дружба без условий. Я даже как-то готовил встречу лётчиков эскадрильи «Нормандия – Неман» с русскими ветеранами и видел, как они встретились.

– Простите, а всё же, что это? – воспользовавшись паузой, спросила Лилия Петровна.

– Это дневник французского офицера, участника русской компании 1812 года месье лейтенанта де Шагора Огюстена Жозефа.

Эффект от сообщения не удался. Гости сидели с каменными лицами, не проявляя никаких эмоций.

– Ну, допустим….

– Предчувствуя сомнения, – прервал его месье Амальрик, – я ручаюсь, что это подлинник. Рукопись я получил от своего отца, а отцу подарили какие-то поляки. Я знаю, что они совершенно не питают к вам братских чувств и просили отца позаботиться о том, чтобы этот дневник никогда не попал в руки русских. Но это они, а не я. К тому же, этот лейтенант весьма и весьма отдалённо но, тем не менее, мой родственник.

– Простите, месье Амальрик, но почему такая скрытность и самое главное, от чего вы не хотите передать эту реликвию в государственный музей Франции?

– Франции? А где вы видите Францию? Та Франция, которая была, потеряла свою суть, лишилась идентичности, а теперь вот сгорел Нотр-Дамм.

– Поверьте, нам всем очень жаль, – попробовал произнести Данилкин, – мир не остался равнодушным.