Против течения. Том 1

– А пора бы, князь, остепениться, право.

– Остепенюсь, когда у меня будет такая же лысина, как у тебя.

– Да и одеваться-то надо бы по-боярски, по-русски, а то не знай боярин, не знай казак.

– Про длинную-то ферязь ты мне не пой: она не по мне, еще запутаешься в ней. Я, брат, в казаках служил, так и хожу в казачьем кафтане.

– Да и жениться-то бы пора.

– Женюсь, непременно женюсь: нельзя же, чтобы такие удалые головы, князья Бухран-Туруковы, перевелись, ведь я последний в роде. Ну, однако, прощай.

– Что торопишься, посиди, князь, выпьем еще фряжского или заморского.

– Нельзя, дело есть: я там заприметил одну кралечку, под покрывалом она шла, да ветром покрывало-то немного отнесло, я и увидал, – хороша, шельма.

– Ох, князь, не набедокурь еще чего, и то не знаю, как тебя выручать, только по дружбе, а то, кажись, всей Бухрановки не взял бы.

– Ну, ладно, извет-то похерь. Прощай.

– Как-нибудь уладим дело; прощай, князь, к воеводе-то не забудь зайти.

– Небось, свое дело знаю.

– Вот человек-то, зорит сам себя, а нам это на руку, – сказал губной по уходе князя.

Вошли жена губного и его дочь, худощавая девушка лет за тридцать с бледным лицом.

– Посмотри, Акуля, какой подарочек князь тебе привез, – сказал губной, подавая жене борок.

– Ахти, какой хороший, – крикнула Акулина Михайловна, – куда мне такой носить, старухе-то и не пристало; Пашутке это отдам. Ну-ка, примерь.

– Спасибо, родная, – сказала дочь, примеривая борок.

III

В душной и сырой тюрьме самарского приказа сидел вольный сын Жигулевских гор Вакула.

Кто был в старых заброшенных подвалах, в которых ничего нет, кроме клочьев гнилой соломы и плесени старых стен, на которые не падал никогда луч солнца, – тот будет иметь понятие о тюрьмах России XVII века. Правда, есть небольшая разница: в тюрьмах раздавался звон цепей и стон людей, чего в пустых подвалах не услышишь.

Большой подвал самарского приказа разделялся на несколько темных маленьких тюрем. В одну из таких тюрем посадили Вакулу.

Скованный по рукам и ногам, сидел он на полу подвала на кучке гнилой соломы, служившей постелью колодникам. Над ним поднимался низкий каменный свод. В одной из стен, у самого потолка, светилось маленькое окошечко с решеткой. Окошечко было очень мало и узко: в него не могла пролезть голова человека, к тому же оно выходило на вольный свет около самой земли, почему давало очень мало света и воздуха, хотя, по случаю лета, рама была выставлена.