«Дело» Нарбута-Колченогого

Вместе с другими молодыми писателями он стал постоянным посетителем поэтического салона Вячеслава Иванова и его же «Академии стиха», которая собиралась в редакции «Аполлона», где старшие символисты оценивали произведения молодых. В октябре 1911 года молодые создали себе «Цех поэтов» по характеру ремесленных гильдий во главе с уже известными Гумилёвым и Городецким – и сюда же вошёл и Владимир Нарбут, сблизившийся с кругом будущего «Цеха» и ставший адептом зарождающихся идей «адамизма» и «акмеизма».

Расцвет литературной деятельности Нарбута совпал с кризисным для поэзии временем – расколом символизма и появлением новых школ – акмеизма и футуризма.

Приемля звуковое богатство символистов, акмеисты выступали против «братания с потусторонним миром». И Нарбут, как акмеист, проявляет интерес ко всем явлениям жизни – малым и большим, великим и ничтожным, его стихи всё больше наполнялись изображением отнюдь не высоких переживаний, а самых ординарных явлений жизни, воспроизводимых как бы рембрандтовскими красками.

В эту пору, надо сказать, Владимир откровенно поклоняется Брюсову, он видит в нём мэтра, как и Гумилёв, и робко шлёт ему в «Русскую мысль» свои стихи, прося их напечатать. Он сообщает Валерию Яковлевичу о работе над биографией любимого им поэта Коневского.

В это время он уже довольно много писал и начал публиковаться всё больше и больше. «А с 1911 года, – как зафиксировал он сам, – печатался уже почти во всех столичных газетах и журналах. Попадал в „толстые“ довольно удачно и – без протекции».

Вспоминая свою жизнь в северной столице, поэт Георгий Иванов в своих знаменитых «Петербургских зимах» так описывал свои встречи с начинающим здесь обживаться поэтом из Глухова:

«Поэт Владимир Нарбут ходил бриться к Молле – самому дорогому парикмахеру Петербурга.

Николай Гумилёв

– Зачем же вы туда ходите? Такие деньги, да ещё и бреют как-то странно.

– Гы-ы, – улыбался Нарбут во весь рот. – Гы-ы, действительно, дороговато. Эйн, цвей, дрей – лосьону и одеколону, вот и три рубля.

И бреют тоже – ейн, цвей, дрей – чересчур быстро. Рраз – одна щека, рраз – другая. Страшно – как бы носа не отхватили.

– Так зачем же ходите?

Изрытое оспой лицо Нарбута расплывается ещё шире.

– Гы-ы! Они там все по-французски говорят.

– Ну?

– Люблю послушать. Вроде музыки. Красиво и непонятно…

Этот Нарбут был странный человек».

Жил взахлёб. Кутил с купеческим размахом. Бывало, бил зеркала в ресторанах.