Мстислав, сын Мономаха

Остановишься на постоялом дворе, покормишь овсом коней, отдохнёшь немного – и снова в путь. Туряк торопился, со рвением гнал скакунов по заснеженным дорогам, некогда было ему рассиживаться на постоялых дворах – важные вести вёз он своему другу и приспешнику, киевскому тысяцкому Путяте. Теперь же, при виде стольного града, хотелось поскорее добраться до своих палат, плюнуть на всех и вся и завалиться спать. Но дела – дела гнали Туряка к дому Путяты.

Сперва, как водится, боярин помолился Господу в соборе Софии, поставил свечку Всевышнему за то, что оберёг его в пути от разбойников, от болезней и прочих напастей, а после, не мешкая, направил стопы в хоромы тысяцкого.

…Путята Вышатич, рослый, полный, большеглазый, с широкой седеющей бородой муж лет шестидесяти – шестидесяти пяти, троекратно облобызал дружка, хлопнул его по плечу и с довольной улыбкой приветливо вымолвил:

– По очам вижу, вести не худые привёз с Нова города. Голоден, верно, устал с дороги. Сей же час велю стол накрывать, мёдом тебя угощу, олом[59 - Ол – пиво.

], брашном[60 - Брашно – еда.] добрым.

– Весть у меня одна, Путята, – сказал Туряк. – Разыскал я в Новгороде такого человека, что предан мне, яко пёс. Грех на душе его. И аще он супротив нас чего содеет, грех тот откроется.

– Кто ж сей человек? – нетерпеливо спросил Путята.

– Больно скор, боярин, – покачал головой Туряк. – Сказать тебе не могу. Вот предстану пред князем, скажу.

Путята обиженно нахмурился.

– Я, друже, тайн от тебя николи[61 - Николи – никогда.

] не держал. Разумел, и ты от меня ничего не утаишь.

– Да что ты, Путята! Какие такие тайны?! Просто столь важно се, что князя надобно оповестить.

– Дак скажи мне, я князя и оповещу. – Тысяцкий удивлённо пожал плечами.

– Самому мне сподручней будет, – возразил Туряк. – А пир отложим на время. Поедем сперва ко князю.

– Ну что ж. Будь по-твоему. – Путята развёл руками. – Тотчас велю коней запрягать.

…Великий князь киевский Святополк с младых лет отличался непомерной скупостью.

Блеск золота, серебра, драгоценных вещей жёг и отравлял ему разум; любая, даже самая ничтожная потеря подымала в душе его бурю негодования и злобы. Зато как радовали его тяжёлые, окованные медью лари, упрятанные в подземельях терема, доверху наполненные сверкающими жемчужинами и звонкими монетами!

И не думалось никогда Святополку, что из-за чрезмерной скупости своей и алчности вызывал он тайные насмешки и тайную же ненависть.