Половецкие войны

Тогорта не виноват ни в чём, разве мог он знать, что этот мерзкий шакал предпочтёт делить ложе с наложницей самого низкого происхождения, а ханскую дочь запрёт в одном из покоев своего дворца! Но он, Боняк, доберётся до Киева и освободит несчастную Айгюн! А гадкому Свиатоплугу снесёт с плеч голову! Нет, он поступит иначе! Приведёт пленного каназа в своё становище, даст в руки освобождённой Айгюн копьё и предложит ей проткнуть этого нечестивца, как Сарыкиз поступила с пленным урусом. Как же жалок будет тогда каназ Свиатоплуг!

Меж тем жена отвлекла Боняка от мыслей о мести.

– Скажи мне своё решение! Я должна знать! – настойчиво добивалась ханша ответа.

– Я пойду с Тогортой и Арсланапой! – после долгого молчания выдавил из себя Боняк.

Сарыкиз ответила ему довольной улыбкой.

Глава 12. Исповедь горбуна

Вдовую королеву угров Софию схоронили в королевской усыпальнице в Альба-Регии[118 - Альба-Регия – город в Венгрии, ныне – Секешфехервар.].

Было безветренно, обступавший город лес стоял нарядный и молчаливый в своём зимнем убранстве, сыпал мягкий снежок, негромко похрустывал под копытами коней наст.

Воевода Талец и королевский писец гречин[119 - Гречин – грек.] Авраамка держались в свите королевича Коломана. Гречин был хмур, немногословен, весь он ушёл в себя. Много добра сделала для него покойная королева София, это она призвала его в Угрию, сделала списателем, ввела во дворец, только благодаря ей стал он таким нужным и полезным королю Ласло человеком. Скорбел Авраамка, лицо его осунулось и посерело.

В усыпальнице горели тонкие свечи, курился фимиам, попы и монахи взывали к Богу и молили о спасении души усопшей. Королевичи Коломан и Альма, оба в чёрных строгих кафтанах без украшений, встали по обе стороны от мраморной раки[120 - Рака – гроб.].

Талец хорошо видел их обоих и замечал, какие насторожённые волчьи взгляды бросают они друг на друга. Готовы были, казалось, разорвать один другого в клочья два наследных принца священной короны Венгрии, каждый мечтал воздеть её на чело, и смерть матери не сблизила, а, наоборот, словно бы столкнула их обоих лицом к лицу, выплеснула наружу доселе сдерживаемую за холодными улыбками и терпением их взаимную враждебность.

«Волки, волки лютые! Ни слезинки по матери не прольют!» – с ужасом взирал то на одного, то на другого Талец.

Коломан медленно опустился на колени перед гробом. Альма, не желая ни в чём отстать, тотчас рухнул ниц рядом.