Во дни усобиц

Уже не казалось творимое, как раньше, ужасным непоправимым грехом – просто он мстил Всеславу за сожжённую Смоленщину, за его волчьи наскоки, за пролитую кровь.

После стало-таки не по себе, подумалось: «Что ж мы, князи, зверей хуже?!» Но то будет после, пока же он не испытывал в душе ничего, кроме гнева, кроме яростного желания ответить на Всеславовы лиходейства той же мерой, разорить и опустошить его волость. Такова была жизнь – жестокая, несправедливая, от которой временами хотелось убежать, упрятаться за стеной монастыря, но которая захватывала, обволакивала, завораживала его, молодого двадцатипятилетнего князя, заставляя снова и снова окунаться в свой бешеный клокочущий круговорот.

…Всеслав бежал, укрывшись в дремучих пущах, перегородив путь преследователям засеками и колючими триболлами[102 - Триболлы (греч.) – металлические шарики с острыми шипами, которые преследуемые бросали под ноги лошадям преследователей и калечили их.]. Не один Владимиров конь хромал, иных пришлось убить, оставив на съедение голодным волкам, серые стаи которых упрямо следовали за ратью.

В отместку за Смоленск Владимир сжёг и обратил в пустыню Логожск и Меньск[103 - Меньск – Минск.]. Ополонившись, дружина поворотила назад, к Чернигову.

За спиной оставались разрушенные и разграбленные города. Мира не было, шла по русским равнинам жестокая, косившая люд брань.

…Людей Владимиру становилось жалко, он не мог смотреть на страдания жёнок, не мог равнодушно слушать душераздирающий детский плач, но когда слышал слово «народ», то исполнялся гневом и презрением.

Спрашивал сам себя: что есть этот самый народ? Есть людины[104 - Людины – на Руси свободные общинники, основная часть населения. Их зависимость от феодалов заключалась в уплате дани.], есть посадские ремественники, купцы, бояре. Есть полочане, смоляне, вятичи[105 - Вятичи – восточно-славянское племя, жило по верхнему и среднему течению р. Оки.], кияне, черниговцы. У них единая молвь, но разные устремления и помыслы. Под народом же Владимир разумел нечто враждебное и стихийное, ту подобную морской буре или всепожирающему пламени силу, которая когда-то свергла с престола Изяслава, а десятью годами позже со стрелами, топорами и дубинами загородила ему путь на черниговских стенах. И с народом таким готов был молодой князь сражаться, не жалея себя.

В будущем ему предстоит увидеть и узнать иной народ.

Глава 17.