Для кого встаёт солнце. Доблестным предкам посвящается

Слушая их, Милослав поймал себя на мысли, что отрицать своё участие поздно и не в его пользу, и теперь молча стоял, не отвечая. Как бы невзначай он скользнул взглядом по лицу Белояра, и тот, уловив немой вопрос, приблизился.

– С победой тебя, князь! – сказал он уклончиво, но видя, что князь в молчании не сводит с него глаз, добавил: – Действительно, хороший удар!

Но вот слуги подтащили слабо упирающихся пленных, сбили с них шапки и поставили перед Милославом на колени.

Вперёд выступил Ровда.

– Схватили двоих! – доложил он. – Один, похоже, за главного у них. Кому допрос чинить?

Всем своим видом он выражал готовность приступить к нему самому, но князь решил заняться допросом лично.

– Кто такие? – спросил он, вглядываясь в измождённые, с потускневшими глазами лица.

– Крестьяне мы, из Сосновки! – просипел один, тот, что постарше, сплёвывая кровь из рассечённой губы.

– Какой Сосновки? Той, что рядом с Быковкой? – удивился Милослав и, получив утвердительный ответ, спросил ещё: – Так вы вырьевские?

– Вырьевские, – подтвердил мужик.

 – Не губи нас, боярин!

– Какой тебе боярин! – прикрикнул на главаря Ровда. – Сам князь перед тобой!

– Князь?! – разинул в удивлении рот разбойник.

Сообразив, что с ним не шутят, он плюхнулся в снег в земном поклоне, и его примеру последовал второй пленник.

– Поднимитесь! – приказал князь.

 – Зачем шалить принялись? Али жилось вам скучно?!

– Помилуй князь! – вскричал всё тот же предводитель. – Хорошо поживалось, пока в серпень рыльчане не нагрянули! Когда ты под Переяславлем половца останавливал, князь Андрей Сосновку с Быковкой пожёг. Кого из наших смерти предал, кого кнуту. Баб с девками его воины обесчестили, весь скарб подчистую выгребли и скот до последней козы угнали! Хуже поганых зверствовали.

Мы, как ушли они, возрадовались поначалу, что живы, да потом пожалели! Жрать-то нечего, все запасы воинство рыльское выгребло, и крова лишились! Оглянуться не успели, уж и осень, а за ней зима подбирается! Мы в лес охотой промышлять, да с неё одной семьи не прокормишь!

Мужик замолчал, сглатывая пересохшим горлом, и заговорил второй:

– Смилуйся, князь! – с жаром произнёс он, заблестев глазами.