Не Близкие Люди, Морана

Ему казалось совершенно невозможным видеться с зятем.

– Лизанька, послушай, как быть?.. – начал он, но наткнулся на запертую дверь.

– Не пускайте! – кричала за дверью Модзалевская.

– Лизанька, это я… Что делать? Он пришёл.

– Боже мой!… Не открывай ему!… Не пускай его!… Не принимай!…

– Да ведь нельзя же… Ведь здесь его вещи. Принять его нужно, но я решительно не могу…

– И я не могу!…

Супруги заперлись в спальне и не выказывали ни малейшего намерения выйти оттуда. А доктор Лукомский звонил ещё и ещё раз.

Чакветадзе стало неловко, и тогда он решил, на свой страх и риск, выступить в качестве парламентёра.

Напустив на себя важность и поправив папаху, он спустился вниз, и сам открыл парадную дверь.

Лукомский, позеленевший от волнения и раздражения, заставили так долго ждать, окинул его таким презрительным взглядом, что Чакветадзе сразу обиделся и надулся, как мышь на крупу.

– Господин Модзалевский дома?

– Николая Павловича дома нету! – строго произнёс грузин таким тоном, что Лукомскому сразу стало ясно, что Модзалевские дома.

– Мне, сейчас же, необходимо видеть господина Модзалевского, – ледяным тоном заявил Лукомский, не обращая внимания на только что сказанное. – Возможно, в этом доме найдётся человек, который передаст ему от меня карточку.

Этот ледяной тон, и фраза брошенная в пространство, как будто Чакветадзе здесь и не существовало, а также явное недоверие к его словам, что Николая Павловича нет дома, на фоне истории произошедшей на пристани, ещё больше рассердила Иван Иваныча, который был человеком очень гордым и не любил, чтобы с ним обращались, как с вещью.

– Что карточка? Скажи, пожалуйста, зачем карточка? – произнёс он, сверкая своими чёрными глазами. – Вся эта бюрократия с карточками ни к чему… Николай Павлович сейчас в таком виде, что с ним разговаривать вам не стоит. Иначе опять неприятность будет, опять за жандармами побежите, опять будете жаловаться!

Ошеломлённый этим тоном и потоком слов, Лукомский нервно сжал кулаки и, сквозь зубы, прошипел:

– Позвольте-с! Ваше красноречие, выражаясь вашими же собственными словами, тоже ни к чему.

С вами мне не о чем разговаривать, и я не могу допустить, чтобы прислуга Модзалевского разговаривала со мной в таком тоне!

Чакветадзе, подобно спичке, вспыхнул оттого, что Лукомский назвал его, друга Николая Павловича, «прислугой Модзалевского».