Суворов

Генерал-майор приказал привести пленного командира арьергарда. Толстый, с выпученными глазами и уныло опущенными длинными усами ротмистр в красном кафтане, синих штанах и с серебряной портупеей с опаскою глядел на знаменитого генерала. Тот выглядел так странно, словно не состоял в регулярстве, а предводительствовал вольной гайдамацкою дружиной. На лесной полянке прямо на траву была брошена солдатская васильковая епанча, устроившись на которой Суворов быстро черпал деревянной ложкой из котелка горячую кашу. Он был в нательной рубахе, холщовых штанах, босиком.

– Пан разумеет по-французски? – отдав котелок лысеющему рыжеватому денщику, осведомился на скверном польском языке необыкновенный генерал.

– Пан – шляхтич! – с гордостью, которая не вязалась с его расстроенной физиономией, ответил ротмистр. – А для шляхетства французский язык что польский…

– Далеко ли господин маршалок Пулавский? – вскинул Суворов на пленного голубые проницательные глаза.

Ротмистр запыхтел, покрутил головой, буркнув: «Мы свое дело сделали…», и вдруг решительно сказал:

– Очень далеко – под стенами Ландскроны! Суворов вскочил.

– Пока мы отступали к Люблину, он с главными силами обошел войско ясновельможного пана, вывел отряд в тыл русским, на прежнюю дорогу, и ушел за Краков. – Ротмистр замолчал, поглядывая на Суворова.

– Ай да Пулавский… – с расстановкой проговорил, Суворов. – Ай да хитрец… – Досада, сожаление, восхищение сменились на его подвижном, морщинистом лице. – Молодец! Браво, Пулавский! – Генерал уже хлопал в ладоши.

 – Обманул меня, и как ловко. – Он обернулся к штабной палатке: – Поручик Борисов!.. Выдай, братец, господину ротмистру пропуск до Ландскроны да распорядись привести ему из нашей добычи самого доброго коня…

Ротмистр еще ничего не понимал и только пучил глаза.

– Ефим! – кричал уже генерал денщику, нетерпеливо притопывая ногой. – Неси-ка сюда мою табакерку фарфоровую!.. Вот, господин ротмистр, передашь ее в собственные руки маршалку Пулавскому… Она у меня любимая… Ну да его искусство большего стоит.

Когда ротмистр выезжал из русского лагеря, кончики его усов как-то сами собой поднялись и теперь лихо топорщились. Впрочем, вполне возможно, что он незаметно подкрутил усы, садясь на лошадь.

5

После полного крушения планов Дюмурье конфедераты могли рассчитывать только на литовского великого гетмана Огинского. Талантливый композитор, музыкант, писатель, инженер, Огинский не обладал только одним даром: военачальника, полководца.