Донос без срока давности

 – Ты откуда, братка?! Уж и не чаял свидеться! Столь времени кануло… Слыхивал, что ужо был у своих… А чё не зашёл?..

Гоха заметался по кухне, схватил с печной плиты полуведёрный, булькающий чайник, бухнул на стол, загремел жестяными кружками, вытянул из колченогого поставца блюдце с колотым рафинадом, высыпал на стол из бумажного кулька круглые пряники.

– Ну, ты! Отмучился, братка? Вот радость-то! – скороговорил хозяин, сыпя в пузатенький глиняный чайничек заварку. Залил кипятком под крышечку. Снова кинулся к поставцу, извлёк оттуда бутылёк, заткнутый свёрнутым газетным обрывком.

 – А по маленькой за возвращеньице? Под сальце? У меня и дичина холодная имеется… С дочей опять же тебя!.. Замыть, замыть пяточки треба!

– Не суетись, – остановил Гохину беготню Иннокентий. – Присядь. Да… Давненько мы с тобой не виделись… Стало быть, Степаниду схоронил?

– Схоронил, Кеша, схоронил… – Опустился на краешек табуретки супротив Иннокентия приятель, скорбно поджал губы, понурился.

– Да ты передо мной так сильно-то не убивайся, – усмехнулся Иннокентий.

 – Дашка-давашка небось горе твоё скрашивает, как и до того, аль в други лукошки заглядывашь?

– А что? – вскинул глаза Гоха. – Запрещено? Как будто ты без греха. Нету, Кеша, безгреховных, нетути! Хотя бы и Дашка. И сам бы мог попользоваться…

– Доедать опосля тебя, ли чё ли? – брезгливо осведомился Иннокентий.

– Да ладно, шутю! Так ты чево раньше-то глаз не казал? В село-то, хе-хе-хе, уже давненько шастаешь, – гаденько так захихикал, намекая на беременность Фимы, – а меня обходишь…

– Шутишь, стало быть… А я вот к тебе не шутковать пришёл, – холодно произнёс Иннокентий, подрагивая желваками.

 – Как у тебя там с какими бабами – это мне без интересу, но ежели ты сызнова к Фиме подкатишься иль Володьку попыташься в оборот взять – убью. Ты меня знаешь – слово держу. Меж нами разговор, понял? Кто прознает – Фима или Володька – считай, ты себе приговор обозначил. Уразумел?

Не дожидаясь ответа застывшего на табуретке Гохи, столь похожего в эту минуту на суслика-тарбагана, сторожко вытянувшегося столбиком на гребне своей норки, Иннокентий, пригнувшись под низкой дверной притолокой, шагнул из избы.

Уехал он из Новой Куки утром следующего дня.

А Гоха Колычев погрузился в полный душевный раздрай. Первая мыслишка выглядела спасительной: сообщить об угрозе жизни в органы. Даже если Кеха на свободе гуляет законно, всё равно с него спросят. Однако а чего с него спросят? Свидетелев нет. Отопрётся запросто.