Донос без срока давности

Быстро подсчитал в уме: если его арест – дисциплинарная мера, то по максимуму взыскания его должны выпустить из-под замка шестого февраля утром. «Ага, давай мечтай дальше, дурак!» – зло подумал и глянул на соседа, кривя губы в улыбке:

– Извини, мужик. Нервы… Тебя как кличут-то?

– Павел Павлович… Фладунг.

– Чего?

– Это моя фамилия. Фладунг Павел Павлович.

– Да… – хмыкнул Кусмарцев. – С такой фамилией… Был бы хотя бы Фладунговым или Фладунским. Лучше, конечно, первым. Немец, да?

– Я что-то не понимаю, – забеспокоился сосед.

– И не поймёшь! – отрезал Григорий. Указания наркома в отношении граждан немецкой национальности ему были известны. Оперприказ Ежова «по иностранцам» знал назубок. Бредень репрессий по этому приказу тоже сгребал немало «контры»[15].

– Господи, да разве в фамилии дело! Следователь утверждает, что на меня есть показания… как на… германского шпиона! Боже мой, откуда?!

– Кем был до ареста?

– Я музыкант. В оркестре областного драматического театра служу.

– Чего же не музицировалось? – безразлично поинтересовался Кусмарцев.

Фладунг сокрушённо пожал плечами и почему-то очень внимательно посмотрел на свои нервно подрагивающие пальцы. Ответил не сразу:

– Видите ли… Извините, не знаю, как вас…

– Григорий.

– Видите ли, уважаемый Григорий… По национальности я, да, немец. Из поволжских. Мой отец до пенсии тридцать лет проработал на железнодорожной станции в Сталинграде, а меня вот судьбе угодно было занести в Читу.

Нет, я не жалею. Мне здесь прекрасно. В Чите, конечно, не… – Собеседник осёкся, обвёл грустным взглядом камеру. Пауза затягивалась, и Григорий уже подумал, что продолжения не будет, но Фладунг, встрепенувшись, продолжил:

– Моя жена… Собственно, потому и Чита. Встретились здесь. Ну и как у всех – семья, дети… И тут вдруг такое… – Фладунг сокрушённо мотнул головой. – Вы понимаете, Григорий… мы всегда жили в России. Я не могу вспомнить, в каком поколении, но очень давно, наверное, ещё при Петре Великом, мои предки приехали и осели в России, стали её гражданами, давно утратив какие-либо связующие нити с Германией…

Фладунг замолчал, снял очки – круглые металлические колёсики с толстыми, поцарапанными линзами и отломанной левой дужкой, которая была старательно прибинтована к остальной оправе узеньким лоскутком, уже изрядно засаленным.

Платком, чуть почище этого лоскутка, долго и старательно протирал стёкла.