Смотритель

Весь мир увидит, как солдаты непобедимой немецкой армии пройдут торжественным маршем по Москве. И мы европеизируем вашу европейскую часть территории.

Сталин:

– Ну, что же. Договориться не удалось. Я обещаю, что война будет очень долгой и тяжелой. Сначала вам нанесут сокрушительный удар вот здесь, где мы сидим. Сталинград вы не возьмете, а потом колонны военнопленных немцев пройдут маршем по Москве, и весь мир увидит это, а советская армия придет в Берлин и над обломками рейхстага водрузит красное знамя.

Это я тебе обещаю.

Сталин встал и вышел из палатки.

Гитлер посидел несколько минут и тоже вышел из палатки.

Дитц сказал:

– Свирепый у вас Сталин. Честно говоря, я его побаиваюсь. Но чуда не будет. До встречи в Москве, – и побежал вслед за своим фюрером.

Когда я вышел из палатки, меня вызвали к Сталину. Он стоял у самолета.

– Садись. Что там было дальше? – спросил он.

Я слово в слово передал наш разговор с Дитцем и рассказал о поведении Гитлера.

– Можно сказать, что в данном сражении мы одержали победу.

Отдыхай, – сказал Сталин и прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Как я слышал, Сталин вызвал Жукова и приказал ему подготовить контрудар под Оршей, придав ему новые реактивные установки залпового огня «Катюша». Сталин слов на ветер не бросал. Это понял и Гитлер, лезший из шкуры, чтобы взять Сталинград, Москву и Ленинград.

По прибытии в Москву у меня отобрали удостоверение, подписанное Сталиным.

– Смотри, если хоть слово проронишь о том, что видел и что слышал, то тебя никто не сможет спасти, даже Господь Бог, – предупредил меня генерал.

 – Твое руководство предупреждено, чтобы даже не пытались расспрашивать тебя о чем-то. Нарушение данного указания будут расцениваться как предательство. Тебя приказано не трогать.

С теми словами я и уехал. В управлении меня никто и ничего не спрашивал. Подготовку к разведывательной работе пришлось прекратить. Меня направили на один из фильтрационных пунктов для допросов военнопленных.

До 1946 года я опрашивал военнопленных. Приказ не трогать меня был воспринят буквально. Если представить меня к следующему званию, то это значит нарушить приказ. Наказать, поощрить – это значит тронуть, открыть мое личное дело и так далее. Меня сторонились мои бывшие сослуживцы. Я знал, что на меня были доносы о том, что я сдавался в плен к немцам, но этим доносам не давали хода, а доносчики заканчивали службу в лагерях.