Чёртово племя

– Потом, как мамка в поле уйдёт, – уклончиво ответил Минька, подумав, что за полёты без спроса ему, пожалуй, здорово попадёт.

– Ладно, в другой раз обязательно полетаем. Давай на речку махнём, а?

Минька вспомнил, что ему велено было вернуться к обеду, и затряс головой:

– Мамка не разрешила.

– Да её ещё дома нету. Пойдём, Миш, – стал уговаривать приятель, но Минька ослушаться не смел.

Мать оказалась уже дома и гремела печной заслонкой, доставая чугунок.

Минька умылся у рукомойника, перекрестился на икону, забормотал: «Отче наш, иже еси на небесех…» – и сел за стол. Мамка поставила тарелку щей, таких горячих, что приходилось дуть в ложку, и большой ломоть хлеба.

– Где бегал?

– Мы с Васькой кораблики пускали. Видала, какая там лужа?

Мать улыбнулась, и лицо у неё смягчилось, стало совсем как раньше, при тятьке.

– Детворе всякая лужа в радость, а нам, бабам, грязища. А ведь раньше, когда девчонкой была, и запруды с ребятами делали, и деревяшки-щепки пускали вместо корабликов.

Весело было, что ты!

Минька, глядя на мать, сам повеселел, разнежился и принялся, болтая ногами, рассказывать про Марка Пещерника.

Мать слушала и кивала:

– Правильно странник сказывал. Бог даст, съездим мы с тобой в Киев, у мощей помолимся, чтоб ослобонили нас святые от всякой бесовщины…

На станции Минька бывал, когда ходил с матерью на почту, смотрел, как приезжают паровозы с вагонами, слушал свистки, украдкой трогал гладкие рельсы.

Неужели взаправду он сядет в поезд и поедет в Киев?

– В сам Киев?! По чугунке?! А когда, мам?

– Как денежек накопим, – ответила мать.

Она достала из погреба кринку простокваши, холодной и густой, наложила полную плошку, даже толчёным сахаром посыпала.

– Кушай, Мишка… ничего, сегодня можно.

Плошка стояла далеко – не дотянуться. Минька уставился на неё, напружинил глазёнки, и плошка – раз! Сама собой поехала по столу, будто кто-то её толкнул.

Опомнился Минька, да поздно. Втянул голову в плечи.

– Я нечаянно… оно само получилось… я не хотел! Мамка, прости!

Мать побелела, глаза стали колючими, заледенели.

– Опять, значит? Измываешься над матерью? – тихо сказала она и вдруг заплакала, вскочила и со злостью стала стегать Миньку по спине полотенцем.