Полынь скитаний

Что же останется россиянам? Память да пронзительные строки харбинского поэта Григория Сатовского-Ржевского, умершего в сорок шесть лет от туберкулеза:

Равнодушно брожу по чужим городам,

Вечный странник без дома и связей,

Но в изгнанье запомнится слово – Аньда —

Этот русский пустынный оазис.

Поезд мчится в степи. Здесь куста не сыскать,

В этих желтых маньчжурских равнинах.

Тихой грустью внезапно пахнула опять

На перроне родная картина:

Русский стрелочник с выцветшим серым флажком,

Русский смазчик, бредущий с развальцей,

И с околышем красным, с блестящим жезлом

Вышел к поезду русский начальник.

На вокзале встречает нас русская речь,

Улыбаются русские лица,

Белокурый парнишка с лозою стеречь

Гонит в травы послушную птицу.

Точно в русской деревне, коровы бредут,

У ворот их хозяйки встречают,

И в любом из домов здесь пришельца зовут

К бесконечному русскому чаю…

Ночь. В окошках мелькают вдали огоньки,

Жаркий ветер по улицам рыщет,

Из маньчжурской пустыни наносит пески

Он к могилам на русском кладбище.

Заметает с шуршанием желтый песок

Зелень, улицы, рельсы стальные;

В жарком саване пыльном заснул уголок

Прежней, грустной, любимой России.

«В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань…»

Но вернемся из Харбина в Синьцзян, отгороженный пустыней от остальной территории Китая.

В 1931 году, когда Вера Константиновна и Григорий Михайлович строили планы на счастливую жизнь в Харбине, восстали дунгане – мусульмане Синьцзяна, и теперь жизнь каждого из мирных жителей этих мест висела на волоске.

Восстание началось в Хами и перекинулось на юг до Кашгара и на северо-запад до Кульджи. Общая численность конных дунганских повстанцев составила около десяти тысяч человек. Они были вооружены тесаками, а не саблями, как принято в кавалерии, и сопровождали свое наступление страшным кровопролитием и резней «неверных».

«Неверными», или «нечистыми», дунгане считали как китайцев, так и русских – всех, кто ел свинину.

Убийство «неверных», как исполнение священного завета, не считалось у них грехом. Издеваясь над попавшими в плен, дунгане сдирали с живых людей кожу, вытягивали внутренности, развешивали их по кустарникам и заборам для устрашения врагов.

Китай помнил подобное в 1862–1869 годах: тогда дунгане тоже вырезали «неверных», не щадя ни женщин, ни детей, поднимая на копья даже грудных младенцев.